— Я разделяю мнение графа, — произнес Волконский, внимательно следивший за словами Витгенштейна.
Государь отошел от стола и несколько раз молча прошелся по комнате.
— Отступить! — тихо произнес он. — Это значит признать себя побежденными, поколебать чувства прусского народа, укрепить связи Наполеона с членами Рейнского союза!.. А между тем… Но прусский король не согласится на это, — прервал себя Александр.
— Это единственное средство спасти армию, — заметил Витгенштейн.
— Кампания только что началась, — сказал Волконский, — а наши силы будут прибывать с каждым днем. Кроме того, Австрия…
— Надо покориться необходимости, — быстро прервал его Александр, очевидно, решившись произнести роковое слово, — мы отступаем. Действуйте, как найдете лучше, граф. Я испытываю к вам полнейшую доверенность.
Витгенштейн поклонился.
— Итак, граф, с Богом, — закончил Александр, наклонив голову. — А мне надо еще поговорить с королем.
В тяжелых сапогах с большими шпорами, в рубахе, без мундира, сидел на своей походной кровати Фридрих. На его шее резко обозначилась красная черта от узкого и жесткого воротника мундира. Глаза были мутны, и лицо имело сонное выражение. Он только что, измученный бессонной ночью и тревожным днем, заснул тяжелым сном, как его лично разбудил император.
Фридрих порывался надеть мундир, но Александр положил ему руку на плечо и ласково произнес:
— До того ли теперь, Фридрих.
Вообще в отношении русского императора к прусскому королю всегда проглядывала какая‑то трогательная, снисходительная нежность, словно к ребенку. И было удивительно, как чуткая, утонченная и навсегда раненная душа императора, искавшая новых путей, могла мириться с этим грубым, прямолинейным, без истинного достоинства и гордости, надутым прусским капралом. Но Александр был весь соткан из странных противоречий. Тихим, убедительным голосом начал он объяснять положение дел. Но при первом же слове «отступление» король сорвался с места и, нетерпеливо натягивая узкий мундир, словно без формы он чувствовал себя не королем, нервно закричал:
— Отступать! Никогда! Как великий Фридрих, я скорее погибну под развалинами своей монархии!
И он ударил себя кулаком в грудь.
— Но это необходимо, дорогой друг, — спокойно убеждал его император и вновь повторил все доводы, приведенные ему Витгинштейном. — И потом, что ты будешь делать без моих войск? — добавил он.
— А, вот как! — в раздражении отвечал король. — Так я умру один!
Александр пожал плечами.
— Мы клялись друг другу в вечной дружбе, — тихо произнес он, — и я готов умереть с тобою, я, я один, но жизнь моих солдат принадлежит не мне, а отечеству.
— Если б Винцингероде поддержал Блюхера, ничего этого не было бы, — с горячностью произнес король. — Моим войскам не было оказано поддержки!
— Разве мы не за вас сражаемся, — строго и медленно произнес Александр, — разве не ради вас мы пришли сюда?.. Но нет, нет, — перебил он самого себя, — то воля Бога, то великая миссия, возложенная Им на меня.
Он резко оборвал свою речь и низко наклонил голову. Фридрих не слышал его слов, а если и слышал, то не понял его, и продолжал:
— Отступить! Отдать опять Пруссию ему на жертву! Ах зачем, зачем я послушался гибельных советов. Теперь все погибло!
— Ничто не погибло, — ответил Александр, — мы отступаем на свои резервы.
— До Москвы? — язвительно спросил Фридрих и с горечью продолжал: — Я знаю, что если мы начнем отступать, то не остановимся на Эльбе, а пойдем за Вислу, и мне придется побывать в Мемеле! Ах, если бы была жива Луиза!
— Да, если бы была жива, — беззвучным голосом произнес Александр, и скорбная тень прошла по его лицу.
Король бегал по комнате, нелепо махая руками. Он был жалок и смешон. Вошедший адъютант почтительно вытянулся у порога и отчетливо отрапортовал:
— От его высокопревосходительства генерала Блюхера депеши, — он подал бумаги.
— Дайте, — король нетерпеливо выхватил из его рук бумаги, — можете идти.
Адъютант вышел.
Король развернул бумаги, но с первых же строк из его груди вырвался словно стон, и он тяжело опустился в кресло.
— Что случилось, дорогой Фридрих? — тревожно спросил Александр, быстро подходя к нему.
— Это ужасно! — воскликнул Фридрих. — Принц Леопольд ранен, Блюхер ранен, мой Гюнербейн убит, Шарнгорст умирает!.. — Король закрыл глаза рукой. Через несколько мгновений он продолжал: — Но он, мой герой Блюхер, настаивает на сражении. Да будет сражение, — закончил он, вставая с кресла и гордо выпячивая грудь.
— В таком случае распорядись, — холодно сказал Александр, — я уже отдал своим войскам приказ отступать.
— Но ведь это Ауэрштедт, — с отчаянием воскликнул король, глядя своими оловянными глазами в спокойное, словно застывшее лицо императора.
— Да, конечно, — ответил Александр, — это потеря кампании. Но я думаю, дорогой Фридрих, что ты не пойдешь на это. И поверь мне — не следует предоставлять случайностям битвы того, чего в непродолжительном времени, почти наверняка, можно достигнуть. Мы еще подождем Австрии. До свидания. У нас есть хорошая поговорка: — Утро вечера мудренее.
Александр пожал руку Фридриху и вышел.
