Меровий больше не улыбался.
— До двадцати ты доживешь.
Лицо его вдруг стало серо-землистым, он скрипнул зубами от боли.
— Ты? — воскликнул Корс Кант. — А я думал.., мне показалось.
Сердце барда переполнилось жалостью. Он шагнул к Меровию, взял его за руку. Паслен и белена, перед тем как убить жертву, вызывают у нее кошмарные видения. Или последние озарения. «Как же он мог продержаться так долго, и еще играл со мной в игру?» — гадал бард. Наверняка умирающий король был хорошо знаком с действием этого яда — наверное, принимал его не раз в прошлом.., и все еще в здравом уме.
Король Меровий не слушал причитаний Корса Канта.
— «Mors ultima ratio». Смерть подводит итоги. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое… О Боже, какая боль! Вот уж не думал, что будет так больно! ..Да приидет царствие Твое. Забери меня теперь, Господь мой. Да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле.., наш насущный дай нам на сей день… Глупый император пьет смертную чашу, он произносит тост во славу смерти, которая подводит итоги. Матерь… — Меровий качнулся вперед и упал, ударившись лицом о крышку стола. — Корс Кант, ты скажешь мне, где спрятана моя родословная?
— Нет, повелитель. Не могу сказать.
Он бы никогда никому не рассказал о хрустальной пещере Анлодды. Дни, когда бард колебался, миновали. И Корс Кант был готов присягнуть на верность единственной женщине на свете.
— О, какая боль! — Меровий выпрямился, обхватил руками живот. Лицо его было бледно, как луна на восходе солнца, взгляд стал диким, блуждающим. — Хлеб н-наш насущный д-дай нам.., и остави нам.., остави мне…
Время рождаться и время умирать.., время раздирать.., и время сшивать… Берегись собаки! Живая собака лучше мертвого льва.
— И обратился я, и увидел под солнцем, — подхватил бард, ухватившись за цитату, — что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их». Это был его любимый отрывок из Книги Экклесиаста, или Проповедника.
А Меровий продолжал молитву:
— Остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим.., как прощаем мы тех, кто не учился в юности своей.., кто теряет прошлое свое и кто мертв для будущего… — Тут король очнулся и посмотрел Корсу Канту прямо в глаза. — Не стоит плакать о былом, — сказал он.
— Когда умирают добродетельные, — отозвался бард, — их добродетель не исчезает, но живет, хотя их уже нет.
Меровий вздохнул облегченно, мирно улыбнулся и откинулся на спинку «трона», наконец умолкнув.
Корс Кант протянул руку и легонько коснулся брови короля. Затем он отступил и вышел из шатра. Над горизонтом поднялось солнце. Бард часто заморгал — таким ярким оно было.
Он оглянулся на сикамбрийских стражников — он вдруг испугался, а вдруг те подумают, будто это он убил короля? Стражники плакали. Понурив головы, они завязали шнурками полотнище, закрывавшее вход в шатер. Покончив с этим, они вновь вытянулись по струнке и скрестили алебарды — словно встали на страже у входа в Танатос — царство бога смерти. А слезы все текли и текли по их щекам. «Откуда они узнали? Как они узнали?» — дивился бард. Он уже бежал назад, к легиону Артуса.
В лагере воины уже суетились. Все были заняты своим делом. Произошло что-то важное. Корс Кант схватил за руку какого-то незнакомого центуриона.
— Господин, — прокричал бард. — Что такое? Что происходит?
Центурион вырвал руку, сердито зыркнул на Корса Канта.
— Юты, — буркнул он. — Разведчики доложили — громадное ютское войско всего в лиге отсюда. Ума не приложу, как эти скоты их раньше не заметили.
— Он оттолкнул барда и растаял в толпе воинов.
«Вот это да! Большое сражение в тот самый день, когда ближайший соратник Артуса умирает!» Корс Кант поскорее отправился искать Артуса. Бард не спал всю ночь, измучился, но страх прогнал усталость. Он боялся сказать королю о том, что Меровий мертв, но еще больше боялся не сказать.
Странная мысль появилась у барда. Один умер, а другой возродился. Покраснев и чувствуя себя виновато, он постарался не думать сейчас об Анлодде. «О, пусть она уцелеет в битве, — молился он мысленно. — Пусть она останется жива теперь, когда наконец забрезжил свет.
Прошу тебя, Господи, даруй мне один-единственный день настоящей любви!» Он бросился к шатру Dux Bellorum, радуясь тому, что у него при себе ни меча, ни арфы.
Питер медленно ехал по пустынной равнине. Пейзаж был почти что лунным. Пусти он своего коня (он помнил, что его зовут Эпонимус) быстрее, и тот сразу же угодил бы копытом в змеиную нору и сломал бы ногу.
Девушка, ехавшая неподалеку от него, сидела в седле, понурясь. Пышные волосы заслонили ее лицо. При свете луны они казались цвета запекшейся крови. Питер поглядывал на нее сочувственно. Наверное, она чувствовала себя так же виновато, как он сам.
— Как ты, Анлодда? — спросил он. Она в ответ пробормотала что-то нечленораздельное, но Питер настаивал:
— Знаешь, чувствовать вину — это вполне естественно…
Она вздохнула.
