Но вот я там — закрыт их взор и задёрнуты шторы.\Now that I'm close they shut their eyes and draw their curtains.
Она впала в горячку в последние четыре дня своей жизни. Большее, о чём она жалела, когда приходила в сознание — что не имела собственных детей, а потом тут же добавляла, что детям всё же не место в Новом мире, ведь многие из них умирали. Дана не раз ревела самыми детскими слезами, когда Алиса, выбираясь из бреда, невзначай называла её «дочей». Брюс, Алекс, Шерри, Боб, остальные — это было тяжелым испытанием для всех, и сдерживаться не получалось ни у кого. Особенно — после недавней смерти Джека «Гранта» Ламмара — ещё одной души и ещё одного старца того места.
Те, кто верой слаб, всегда предпочтут отступать.\Those who don't believe will always encourage defeat.
В Новом мире всегда было, есть и будет место жуткому моменту принятия — осознанию того, что человек не выживет, и его нужно пристрелить лишь для того, чтобы он не обратился — чтобы потом не наблюдать, как тело дорогой, родной тебе души бродит по пустынным полям, превращаясь в гнилой скелет. Уильям не первым дошёл до этого принятия, не дошёл и последним, но сделать то, что нужно было, не смог.
В последний день остались он и Шоу — самые старые из всех Библиотекарей на Земле. Они стояли перед почти мёртвой, но ещё столь живой Алисой, и молчали. Уильям собирался уйти, оставив револьвер на столе, пока Даммер отговаривал его — он был уверен всем своим сердцем, что она проснётся в последний миг. Хантер его не послушал и пошёл прочь — то был единственный день его жизни, когда он не мог терпеть Библиотеку.
Они будут орать и браниться — всё свой фолд проклинать.\They'll scream and shout and scold for the curse of the fold.
Она действительно проснулась — он узнал это по возвращению. Как утверждал Шоу Даммер: она сделала это только ради него — идиота и остолопа, что сдался в самый последний момент. Конечно, у неё были последние слова — обращённые к Уильяму, пускай за руку её и держал другой. Никто, кроме Шоу не знал этих слов, и никто не узнал. Старик затаил большую обиду на наёмника — обиду, которая принадлежала даже не ему, а сам наёмник, в ответ лишь возненавидел себя ещё сильнее, ещё глубже, чем когда-либо раньше, лишь краем души невзлюбив престарелого архивариуса — тот отделался разбитым носом за то, что вовсе не понимал глубину боли и проблемы, или не хотел понимать. Однако нелюбовь та, как и ненависть, жила сквозь года для обоих из них.
После смерти Алисы, вернее, ровно через день, Уильям к воротам Эволюции и согласился на то, о чём ему предстояло жалеть всю оставшуюся жизнь — на то, что после и стало его новым принципом: «За день до нашей смерти».
«Все умрут», — сказал однажды маленький Теодор Ромеро. «Все умрут», — повторил за ним Вейлон Тедарк, хоть и понял по-своему. «Все умрут», — прочувствовал на себе Уильям Хантер и понял, почему в жизни предыдущего обладателя той фразы «всех» было куда меньше, чем в его — он хорошо знал боль от утраты, и ненавидел её настолько, что предпочитал чувствовать одиночество. Наёмнику одиночество, в конце концов, не подошло, так что оставалась лишь боль и куча историй о потерях, из которых, будь он хоть немного лириком, получилась бы неплохая книга.
* * *
Айви стоял на пороге дома и смотрел вдаль. Промокший, он вжимался в свою куртку всей силой, но не уходил обратно внутрь. Увидев наёмника, медленно идущего к дому, он кинулся на встречу.
— Что?.. — Хан, смотрящий в пол, услышал перед собой шум шагов. — Что за?! Ты какого не в доме?!
Мальчик бросился к старику, обхватив того обеими руками. Кажется, он плакал — за дождевой водой трудно было различить слёзы.
— Я думал, ты меня бросил! — прокричал он. — Я думал! Я так!..
— Успокойся.
— Я вышел и увидел машину! Ни твоего плаща, ни оружия — ничего!.. Ты уезжал!
«Действительно — глупый вопрос, — он смотрел на вжимающееся в него тельце. — Какой ещё страх может быть у мальчика, которого выбросили в мир без единых инструкций, без цели, без объяснений и без средств? Быть брошенным. Одиночество — не только физическое, пускай и смертельно опасное, но и духовное — полностью опустошит его. Планы, мечты, цели — вся жизнь его в этом мире строится на том, что он рядом с кем-то, кто проведёт. В жизни нет смысла, если в ней нет выбранной дороги. Даже самой банальной. Никто не живёт просто ради того, чтобы выжить, никто не существует лишь ради существования, и даже эгоизм всегда подразумевает личные мотивы. Есть всего три состояния, когда ничего не имеет смысла: смерть, отрешенность и счастье. Все три чрезвычайно страшны и опасны так или иначе».
— Послушай меня… — Хантер опустил голову и попытался вразумить Парня.
— Прости пожалуйста за старпёра! И прости, что не хотел ехать! Я больше не буду шутить! Вообще не буду! Пожалуйста, я!..
— Айви! — Мальчик поднял широко открытые глаза, а у старика пронеслось лишь одно в голове: «Всё ещё лишь ребёнок». — Я сказал: успокойся — я лишь загонял машину в один из гаражей. Пойдём в дом, иначе тоже промокнешь. У меня хоть плащ воду не пропускает…
