— Мне стоило бы видеть твою смерть, — осознал наконец он. — Стоило бы видеть твоё тело. Я бы мог… нормально попрощаться. А сейчас нет просто ничего — тебя нет… Словно бы человека взяли и просто вычеркнули из мира, — он достал из кармана своего плаща незамысловатую заколку с серо-голубым камнем — ту самую, что приобрёл в Монреале как незначительный сувенир. — Думаю, вот то, почему я чувствую лишь пустоту внутри себя. Нет ни хорошего, ни плохого — ничего нет… Только этот день. Всё, что осталось от меня.
Вдруг в один миг ему вдруг стало понятно, почему Айви держался его, почему так редко говорил и почему был так изменчив ко всем вокруг — он тоже чувствовал ту самую пустоту, тоже пытался заполнить её всем и всеми, кого встречал — просто не знал, как называлось то, что он чувствовал. «Забавно, — пронеслась мысль у него и тут же утонула в пустоте, отозвавшись лишь слабой улыбкой. — Как мы похожи… Как же мы все, на самом деле, похожи…».
— Всё было так понятно раньше… Есть заказ, есть цель, есть стимул, есть стремление… А теперь… Золото готово меня пристрелить, ты мертва, возвращаться мне просто некуда и бороться с раком незачем. Впервые за многие годы своей жизни… я абсолютно не знаю, зачем жить дальше.
Ворон, сидящий позади, вскрикнул и, взмахнув крыльями, унёсся прочь — в сторону Картрайта, лежащего за лесом.
— Ах, да… — кивнул он тому. — Кроме этого — последнее дело. Он ведь всё ещё сидит там, ждёт… Они ждут… Я ведь это… не ради себя, верно? Ради вас с Ви, ради справедливости, ради… ради мести… В этом всём больше нет смысла, — он взглянул на заколку, но увидел в ней её глаза. — Что мне делать? Скажи же: что мне делать дальше?
Ответом была лишь тишина — самым громким, самым честным в мире ответом.
* * *
Чарли лежал окраине леса, а рядом с ним стояла канистра. Положив того на мокрый снег и влажную землю, Уильям завязал ему верёвку на талии, а второй её конец обвязал вокруг одинокого сухого дерева, стоявшего прямо на границе, и оставил. Приближался рассвет. Холодный, невзрачный, но всё же такой же самый, как и в день до этого. «В конце концов, ничего не изменилось, — вспоминал он слова Альвелиона. — И нужно как-то жить дальше».
Он вернулся со стороны леса и сел рядом с ним, лежащим на траве. Оба смотрели куда-то на восток, в ожидании солнца.
— «Я всегда с тобой», — вдруг заговорил он. — Это то, что она мне сказала перед моим отъездом. Последнее, что я от неё слышал: «Я всегда с тобой», — Чарли лишь изредка мычал, пытаясь избавиться от верёвки. — А потом… Потом я ей ответил, что мне всё равно некуда идти. Или перед этим? Ха… Ха-ха-ха… — по его щеке покатилась одинокая слеза. — Как глупо получилось… Никогда не был хорош в этом — в прощаниях. Думаю, мне правда… стоило сказать что-то получше. Что-то… более родное. Что бы ты сказал ему?.. Своему брату? Не уверен, но ты точно выглядишь тем, кому непросто показывать собственную любовь… Я так и не успел. С самого начала моего рака и до самого конца… Всё это было бесполезно. Цель ради цели, жестокость ради жестокости, жизнь ради жизни… Всё это не имело смысла — нужно было просто чаще говорить ей, как я её люблю.
Солнце медленно начало подниматься, обжигая зрачок. Старик снял мужчина повязку и, смотря на страх того, просто сел. Каждый заслуживает увидеть солнце — незачем умирать в темноте.
— А ещё это… «За день до нашей смерти». Я сказал Ви, что это лишь попытка откупиться ото всех, попытка очистить себя и свою совесть… Это ложь, — он глядел прямо на огненный шар, а тот совсем его не слепил. — «За день до нашей смерти» — это сожаление. Это попытка что-то предпринять, когда на самом деле делать что-то уже бесполезно. Нужно было… остаться тогда — услышать её последние слова, прожить с Даной короткую, но счастливую жизнь. Это… о попытке обмануть самого себя. Перехитрить мир и рискнуть всем ради счастливого завтра, когда на самом деле завтра никогда не наступит — ты проснёшься на следующий день, откроешь глаза, увидишь солнце и подумаешь: «Сегодня». И так будет всегда. «За день до нашей смерти» — это когда уже слишком поздно…
Он поднялся и, взяв канистру, подошёл к Чарльзу. Тот не мог бежать. Ни физически, ни морально у него не было сил сделать хоть что-нибудь, так что он просто уворачивался от потока горючего, стараясь кричать подобия слов. А когда же Уильям остановился, тот бросился ему в ноги, плача и молясь словами, которые старик не мог разобрать.
— Прости, — отошёл тот от него и зажёг коробок спичек. — Вначале, я даже подумывал соорудить тебе гроб и закопать живьем, а потом… Прости.
Всё то время, пока младший горел, Уильям из Джонсборо не сводил с того глаз. Нет, он по-прежнему не чувствовал ничего, но даже тогда ему не хотелось давать и шанса на то, чтобы хоть один из Братьев остался жив. Так что он стоял и смотрел.
*Тридцатое ноября две тысячи восемьдесят четвёртого года*
— Алекс?.. Алекс?
