Но нет — он ошибался. Горько и глубоко охотник принял свою ошибку, когда водил рукой по царапинам. Нет, его смутило даже не то, что они были куда менее глубокими, чем в отеле, не смутило и то, что дверь была захлопнута на замок, не смутило то, что из этой странной комнаты не доносилось ни звука — нет. Единственное, что вернуло Уильяма из Джонсборо в мир логики и трезвого ума — одна из царапин, в которую идеально помещался его ноготь. И ещё одна. И вон — у петель двери. Он всё быстрее и быстрее подставлял руку к разным ранениям двери, просто чтобы убедится в одном: всё это нанёс живой человек.
— Заходи, — раздался голос Воланда из-за двери. — Нечего простаивать.
Уильям «Из Джонсборо» Хантер медленно отворил дверь и увидел перед собою ничем не примечательную комнату: чердак служил с правой стороны стеной, так, что комната теряла прямоугольную, продолговатую от дверей, форму; прямо впереди — у старого деревянного окна стояла небольшая кровать на низких ножках, рассчитанная на ребёнка-подростка; слева — массивный стол, доходящий до потолка и едва ли вписывающийся в картину. Довольно трудно было осознать с первого взгляда, что то место было детской — нейтральные цвета коричнево-песочной палитры преобладали почти везде: тёмно-коричневые двери, коричневый стол, тёмно-коричневая кровать, песочные стены, тёмно-коричневая рама и светло-коричневый пол, а посреди всего этого — когда-то белое постельное на детской кровати, и Воланд, костюм которого, несомненно, тоже был когда-то сиял белизной. Мужчина сидел на скрипящей перине и пялился на город сквозь заколоченное окно.
— Скажи, сколько раз ты подумал о том, насколько всё это подозрительно плохо? — спросил он из темноты.
— Четыре минимум, — сказал вновь провёл по царапинам пальцем. — Пять.
— И когда был первый?
— Рано — ещё тогда, когда я был у раздвижного моста в это проклятое место.
Мужчина поднялся и медленным шагом пошёл к старику. Отодвинув его аккуратным движением руки, тот закрыл дверь и потянулся к небольшому гвоздю за ней, на котором висел предмет его желаний. В пыльной тишине раздался треск — небольшая масляная лампа, металлический обод которой уже покрылся кое-где ржавчиной от сырости, начала освещать комнату более мягким, нежели тусклым светом. Силуэт Воланда, странно игравший на стенах от дребезжащего света, вновь откинул наёмника от двери, и старый железный ключ приятно зазвенел в замочной скважине, оставляя двух «людей прошлого» наедине в том маленьком мирке, сотканном из самого времени. Он тажке неспешно передвинул деревянный стул с резной спинкой, приятно поскрипывая ножками о старые доски, и сел за стол, скинув лишь небольшую пелену пыли своими перчатками. Лампа теперь стояла справа — ближе к окну. Ладонь скользнула под пиджак и ловким движениям достала оттуда небольшой шёлковый мешочек, который в ту же секунду оказался на уже чистом столе. В одном из ящичков раздался щелчок, и отполированный кусок дерева медленно выехал наружу. Мужчина просунул руку куда-то вглубь полки, и через мгновенье он уже держал в руках небольшую шкатулку — достаточно маленькую, чтобы её с небольшими усилиями можно было обхватить двумя ладонями. Он положил изделие на стол и, опустив руки вниз, уставился в пустоту.
— Скажи, — тихо начал он. — почему ты ненавидишь этот город?
— Не знаю, — неискренне ответил Уилл. — Быть может, потому что я помню всё о нём, а не то, что мне хочется?
— И тебе этого хватает? Разве людская история не показала тебе то, что жертвы неизбежны? Разве твоя собственная история не говорит об этом?
— Жертв не избежать — да, — голос наёмника сделался ниже, — избежать можно лишь их количества. Откуда вы берёте воду? С той же реки, верно? — Воланд кивнул. — Тебе не отвратно её пить, а? Зная, сколько трупов в ней раздулось и сгнило? Сколько рыб копошилось там над сырыми и вязкими кусками мяса только для того, чтобы доделать вашу работу?
— Некоторые и сами шли на это — сами бросали себя в пекло. И не ради себя — ради других — тех, кто останется после. У нас была благородная цель, чужак.
— Да, была — в этом и есть ваша проблема. Даже не ваша — всех. Я понял это однажды, когда мне довелось командовать небольшим военным отрядом: люди, обременённые целью, расценивают других людей как средства. Согласись, трудно послать кого-то на смерть, когда знаешь то, кто он, как жил или живёт, о чём мечтает по ночам — когда смотришь на человека, а не на число. Но вот в другом случае… в другом случае, люди — это просто резерв. «Эй, пошлю-ка я того вот с поддержкой, чтобы добрался до позиции. Да, они могут погибнуть, но в случае выигрыша, у нас будет преимущество» — верно?
— Всё совсем не так…
