По широкой лестнице Павел Грибанов поднялся на второй этаж и здесь увидел две двери: одна — налево, другая — направо. На первой блестела табличка «Директор типографии», на второй — «Вход в редакцию».
Грибанов решительно толкнул дверь и шагнул в огромный коридор редакции.
В это тихое солнечное утро настроение у редактора Ряшкова было бодрое. Он, не стучась, не прося разрешения, зашел к Щавелеву, бросил на стол шляпу и плюхнулся в кресло.
— Как ваше здоровье, Вениамин Юрьевич? Мы с вами все…
Вытирая платком лоб, редактор хотел сказать заведующему отделом пропаганды и агитации обкома партии в шутливом тоне, что они, дескать, все поправляются, но Щавелев перебил его:
— Здоровье ничего, а вот дела у нас, товарищ редактор…
— Что такое?
Ряшков перестал водить по лицу платком, уставился на Щавелева. Тот смотрел на него прищуренными глазами через квадратные стеклышки пенсне, не мигая.
— Статью о театре опубликовали?
— Так это еще неделю назад…
— Назад. Вот вам и назад! Вечером из Москвы звонили. У нас единственный областной театр, а вы — репертуар, политическое звучание…
— Но там же факты.
— Факты — всюду. Вся жизнь — факты. У нас, у обкома, о театре свое мнение, а у вас, видите ли, свое. Что, наша газета — печатный орган обкома или дискуссионный листок?
— Нет, послушайте, там автор говорит о недостатках, он…
— Знаем. В работе театра есть и недостатки. Есть. Где их нет? У вас? А вчера мы о чем говорили?
Ряшков притих, опустил голову, его пальцы, разминавшие папиросу, стали двигаться медленнее. После большой паузы он сказал:
— Выходит, все критические материалы надо согласовывать? — Щавелев молчал. Он не мог говорить «да», но и не хотел сказать «нет». Стеклышки пенсне сегодня у него поблескивали маленькими злыми молниями. — Значит, редакция, не должна иметь своего мнения?
— Видите ли, Иван Степанович, вопрос стоит немножко не так. Чтобы самому выносить приговор работе нашего театра, не консультируясь, надо быть очень зрелым руководителем. А ведь вы в газете — новичок, наш выдвиженец.
Последние слова Щавелев произнес медленно, с нажимом, и Ряшкову стало как-то не по себе.
— Созреть, созреть надо, — продолжал Вениамин Юрьевич. — Это, знаете, не сразу достигается. И обижаться тут нечего. «Свое мнение», «выходит, согласовывать»… Зачем так? Что плохого, если по принципиальному вопросу вы придете и… посоветуетесь. Одна голова хорошо, а две — лучше.
Когда Вениамин Юрьевич кончил отчитывать редактора и сел в свое кресло, его полное, широкое, почти квадратное лицо, вдруг стало доброжелательным, и Ряшков решил промолчать, хотя ему было очень обидно слышать упрек о выдвижении.
— Ну что ж, учту, — поднимаясь, сказал Ряшков.
— Вот, вот. И давайте договоримся, что нужно будет — ко мне. С любым вопросом. Ясно?
…Редактор вышел из кабинета Щавелева в приемную и только тут заметил в руке измятую папиросу. Швырнул ее.
Когда летучка кончилась (так называются в редакции оперативные совещания) и все журналисты разошлись, Иван Степанович Ряшков встал из-за стола и быстро зашагал по кабинету, от удовольствия потирая руки: главное сделано — зарядка сотрудникам дана, пусть трудятся.
Редактор ежедневно приходил утром, созывал всех в кабинет, выслушивал сообщения дежурного по номеру, а потом — о газете назавтра. Отделы предлагали материалы, ответственный секретарь при необходимости сразу поправлял, вносил свои предложения — так складывался план номера завтрашней газеты.
Иногда летучки кончались через пять-семь минут, а иногда… Были же остроязыкие журналисты. Выступит такой и давай критиковать материалы. Тут достанется и автору, и заведующему отделом, и ответственному секретарю, да и редактору тоже.
«Хорошо прошла летучка сегодня, — радовался редактор, — главное, оперативно. Не рассусоливали… Только вот…» — Тут он опять вспомнил утренний разговор со Щавелевым. Стало опять не по себе.
Ряшков выдвинул из стола ящик, что справа, под телефонами, и на него дохнуло ароматами табаков. Здесь у редактора хранился запас спичек и папирос самых разных сортов и марок. Когда он ночью читал полосы, курил «Беломор», а иногда и «Север». Днем, особенно при посетителях, доставал папиросы покрупнее. Собираясь на заседание или, скажем, на конференцию, брал из этого ящика и клал в карман только «Казбек».
Он посмотрел на пачки, сдвинул их, поправил, чтобы лежали в полном порядке, из коробки «Наша марка» взял папиросу, закурил. С наслаждением вдыхал дым и размышлял: «К чертям все эти отношения… Надо пойти в обком к первому секретарю и объяснить. Но тогда… Еще чего доброго… Нет, нет, Щавелев — руководитель, с него пусть и спрашивают… А если что, скажу — выполнял распоряжения. Я подчиненный».
Стук в дверь прервал его размышления.
