— Ты, выходит, считаешь, что он может вовсе ее бросить? — сказала Эгнис.
Уиф оставил без внимания ее испуганный тон.
— И прав будет. На мой взгляд, причин у него предостаточно. Что она за жена ему? Я вообще не знаю, зачем она пошла за него, разве что в тот момент ее это устраивало. Она могла с таким же успехом выйти и за Эдвина. Сама мне раз сказала, что готова выйти за Эдвина, потому что тогда сможет делать все, что ей заблагорассудится. Я об этом все время думаю. Кем это нужно быть, чтоб сказать такое?
— Она после родов не в себе была, — уныло ответила Эгнис, — сама не знала, что делает. Ты подумай, каково молоденькой девочке такое перенести.
— Предположим. А ведь он все-таки взял ее за себя. И заботливей парня не найдешь. Ей бы пора угомониться — а она только пуще кобенится.
— Не везло ей в жизни, — сказала Эгнис, — бог знает о чем она только не передумала, пока болела в детстве и лежала, месяцами прикованная к постели.
— Пора бы и утешиться. Ты на него посмотри. Сиротой вырос. А ведь ничего, держится. Эдвину тоже нелегко приходилось. Но и он держится. Все дело в человеке. А она себе волю дала и вон во что превратилась. Я, мать, ее просто не узнаю.
— Неужели ты думаешь, он может уйти от нее? — прошептала Эгнис.
— Не знаю. Тут тебе сам черт не скажет. В том-то и дело. Вот пить он начал — это я знаю. И «компании» у него никакой нет — это я тоже знаю. Он одно время с парнями из лейбористов водился, но потом что-то у них рассохлось — и я его за это не осуждаю. Я хочу сказать, не может же он куролесить с молодыми парнями, у которых одни девки на уме. Те, что переженились, — за теми жены по пятам ходят. Ну а остальные или сидят по домам, или в рюмку смотрит. Так что тут делать молодому человеку вроде него, a?
— Не надо было ему вообще сюда приезжать, сказала Эгнис, — что он, ждет, чтобы перед ним все плясали? Другие как-то живут, значит, и он может. Все ж таки человек он грамотный, мог бы сам придумать себе занятие.
— Интересно, что он может себе придумать, если у него все мысли женой заняты? Он ее по-прежнему любит без памяти — это я тебе точно говорю. А она там в Каркастере шашнями занимается! Он просто хочет забыться, не думать ни о чем. И потом, пусть он грамотный, только ни хрена это ему не дает. Извиняюсь за выражение! Он до всего старается своим умом дойти, ничего на веру не принимает. Я же вижу, что он над многим думает, и давай ему бог! Большинство молодых ребят живут себе как живется и голову ни над чем не ломают. Я сам таким был. Но мне нравятся люди, которые говорят: «А ну, постой, дай-ка я сам попробую разобраться».
— Ты что это, на его сторону стал?
— Да не в сторонах дело! Дело в том, что понимание надо иметь. И он не святой, только много ли святых наберется? А Дженис наша с ним подло поступает. Я ее просто не узнаю, Эгнис. Ладно, допустим, в ней нет ничего от меня, но я все смотрю, может, от тебя что-нибудь перепало. И тоже что-то не заметно.
— У нее глаза твои. И уж если она что задумала сделать, ее не свернешь — как тебя. Только что у тебя желания все скромнее.
— Нет, ничего у нее от меня нет. А уж насчет тебя! Да ведь ты в любую погоду побежишь, если надо человеку помочь — хоть знакомому, хоть незнакомому. А она телефонную трубку не поднимет. Ты месяц будешь переживать, если тебе покажется, будто ты кого ненароком обидела, а для нее нет слаще, как нарочно человека побольнее куснуть. Ты ласковая, женушка моя, всегда ласковая была, а вот дочка — та кремень. Не надо бы мне говорить так про нее, да все равно скажу. Кремень она.
— Не такая она. — Эгнис чуть не плакала. — Не такая она, Уиф! Не можешь ты так о ней говорить.
— Могу, голубка моя, могу и говорю, — негромко ответил он. — Одного я не могу — в себе это носить. Если б я тебе всего этого не высказал, меня б разорвало.
— Но что же с ними будет?
— Не знаю. И думать об этом не хочу. За грехи детей с родителей взыщется. Вот все, что я знаю.
