Итак, три женщины сидели в уединенном коттедже; холодный дождь барабанил в окна, ненадежный огонек, тлевший в камине, не разгонял, а, скорее, подчеркивал унылость дня. Миссис Кэсс то усаживалась на ручку дивана, то ловко лавировала между грудами наваленного повсюду хлама, одной рукой она стягивала на груди теплый халат и прямо исходила злорадством. Эгнис, предлагая ей работу, была сама деликатность, но если бы с таким предложением явился губернатор их графства, то и ему это даром не сошлю бы с рук. Вот, значит, как сыновья поступают! Плюют на тебя, как только у них в кармане денежки заведутся, как только какие-то глупости в голову взбредут. Родную мать, которую он приволок за собой в эту проклятую, мерзкую дыру, где от скуки подохнуть можно, запрятал от всех, потому что стыдится ее; заставил сидеть тут, потому что ему, видите ли, хотелось, чтобы она была рядом, — вот эту родную мать он теперь бросил, как в свое время его прохвост отец. Скажи спасибо, что он не женился на тебе, сказала она Дженис. Он умеет подольститься, когда захочет, — но это все видимость одна, после свадьбы он бы с тобой обращался не лучше, чем со мной. Плевал бы на тебя!
Нет, заявила она наконец Эгнис. Нет уж! Она переедет в Уайтхэйвен, и, если Эдвин выставит ее из дому, она найдет, где поселиться, по крайней мере будет жить в городе, где вокруг хоть какая-то жизнь. А если он думает, что этот номер ему сойдет с рук, то он глубоко ошибается! И между прочим, она с большим удовольствием уберется из этой дыры; ей надоело, что все только и знают, что о ней сплетничают. Всем до всего есть дело, все норовят сунуть нос куда не надо. Она сыта Кроссбриджем по горло — одна темнота и бескультурье! Она здесь закисла, и Дженис закиснет — и нескольких лет не пройдет! Такая красивая девка, чего ради ей хоронить себя в этом болоте! Она руку на отсеченье готова дать, что года не пройдет, как Дженис сбежит отсюда; она сама в молодости такая же была — все что угодно, лишь бы повеселиться.
— Нет! — повторила она, неохотно провожая их к выходу, вернее, загораживая дверь, так что Эгнис в конце концов пришлось протиснуться мимо нее. — Можете сказать этим в ратуше, пусть катятся со своей работой ко всем чертям. Я в прислугах довольно походила.
— Все эти подлые людишки в Кроссбридже, — орала она, когда они уже подымались вверх по склону, — все они холуи, ничего лучшего не знают и не узнают никогда — в том и беда их! — Опять она стояла за калиткой, выкрикивая им вслед оскорбления, и казалось, что она вот-вот кинется вдогонку за матерью и дочерью, которые удалялись поспешным шагом, сильно смахивающим на беспорядочное отступление.
По мнению Эгнис, миссис Кэсс поступила бы правильно, переехав в Уайтхэйвен, хоть это и доставит неприятности Эдвину: самой ей будет куда неприятнее оставаться здесь в одиночестве. Говоря о миссис Кэсс, она ни разу не назвала ее «бедной женщиной»; единственное замечание, которое она позволила себе в отношении миссис Кэсс, было довольно пренебрежительно: и зачем это нужно, сказала она, тыкать всем в глаза свое несчастье, прямо как нищенка! Вернувшись домой, она пересказала все Уифу и прибавила, что сходит к ней еще раз и предложит воспользоваться для переезда платформой для перевозки скота, принадлежащей мистеру Робсону — после того, конечно, как Уиф спросит разрешения мистера Робсона, но он еще никогда никому в этой услуге не отказывал, — а Уиф довезет ее до места и поможет устроиться. Сама же Эгнис зайдет к ней через недельку-другую, когда будет в городе, чтобы проверить, не забыла ли она чего.
Дженис не испытывала ни отвращения, ни жалости, ни страха. Она пошла к миссис Кэсс, потому что об этом ее попросила мать, посидела сколько требовалось и покинула ее дом без неприязни и без облегчения.
Она, казалось, начисто утратила свою жизнерадостность. И это особенно было заметно рядом с Ричардом, который наслаждался работой в школе и каждый раз возвращался домой, насыщенный впечатлениями дня. Правда, может, не столько работа, сколько сознание, что он работает, веселило и радовало его, но не так уж это было важно. Судя по всему, он был весел и доволен, и Дженис очень хотелось бы зажечься его энтузиазмом, только у нее это как-то не получалось.
Дженис оставалась только женой; она теперь так медленно двигалась сквозь ничем не заполненные дни, что едва слышала плач своей дочери и, уставившись невидящими глазами перед собой, в пустоту, не замечала тревожных взглядов матери.
