Дженис была в ярко-красном пальто, выглядевшем экстравагантно на этой безрадостной проселочной дороге. Пальто застегивалось на бесчисленное множество пуговиц от горла до талии, оттуда полы его разлетались в стороны, открывая юбку в складку выше колен и черные лакированные сапоги; красное и черное прекрасно сочеталось с золотом ее длинных спутанных волос, и казалось, будто она движется вне пейзажа, как яркое видение в нудном сером сне. Два ряда пуговиц так рельефно обрисовывали ее грудь и так точно повторяли ее линию, что Ричарду захотелось расстегнуть пальто, увидеть нежную белизну наготы, ощутить тяжесть на своей ладони. Лицо ее, повернутое к ветру, снова, как в тот день, который они провели на озере, поражало лилейным цветом кожи и ярким румянцем, и, казалось, ничто и никогда не коснется ее нежного белого лба и щек, окрашенных густо-розовым. Именно эта неприкосновенность так неотразимо действовала на него.
Они спустились вниз, прошли под мостом, миновали карьер и поднялись на гору, с которой открывался вид на Эннердэйльское озеро. Сейчас озеро клубилось паром, хмурилось тучами, и мокрые деревья на крутых склонах будто набрякли предчувствием беды, вершины гор, словно перекликаясь с тучами, повторяли те же тона: мутно-коричневый, стальной и непроницаемо-синий.
Пошел дождь, несколько крупных капель упало им на голову; капли были тяжелые, длинные, долго вскармливаемые тучами; любимчики, они упали на землю первыми, и каждую было слышно в отдельности, каждая оставила свой след; падая, они пробивали плотную оболочку грунта, высвобождая запахи земли. Затем капли стали чаще и мельче, тучи, полегчав, немного расступились, и перекрещивающиеся лучи бледного, чуть тронутого желтизной света упали на землю. И тут, словно выпущенный на волю, хлынул ливень.
Ричард и Дженис побежали к брошенной шахте, где можно было укрыться под уцелевшей крышей. Они посмеялись над своим видом, потому что успели вымокнуть, и сняли пальто. Ричард стал искать, из чего бы сложить костер, но под рукой ничего подходящего не оказалось.
С того места, где они стояли, озера не было видно. Вход в шахту был когда-то заколочен досками, но доски эти давно растащили, шахта осталась не засыпанной, и видно было, какая она глубокая. Та несколько досок, под которыми они укрылись от дождя, служили прежде крышей строению, примыкавшему к шахте; сохранились и две целые стенки, две другие были наполовину разобраны. Отсюда ничего не было видно, кроме ничем не замечательного мокрого поля, даже вершины гор, которые обычно виднелись в отдалении, оказались скрыты потоками дождя.
Ричард обнял Дженис и поцеловал ее. Рука его коснулась ее груди, и оттуда жадно скользнула вниз, к бедру. Она с такой силой оттолкнула его, что он отлетел от нее.
— В чем дело? — спросил он. Впервые он задал ей прямой вопрос.
— Просто настроения нет.
— Это заметно.
Не стоит продолжать, думал он. Раз уж ей не хочется. Это ее право. Однако он был уверен, что за ее отказом кроется нечто большее, что она отстраняет его не только от своего тела. Невозможно быть женатым, любить свою жену и не быть ей мужем. Не постараться хотя бы выяснить причину, не попытаться что-то предпринять, будет просто трусостью; это означало бы, что ты готов довольствоваться меньшим, чем то, на что имеешь право. Пойти на это — значит снова отдаться на волю обстоятельств.
— Послушай, Дженис, я понимаю, что у тебя нет настроения… что ты не хочешь ничего такого с самого того времени… после того, как потеряла… Ты нарочно устроила себе выкидыш? Ведь нарочно? Скажи!
— Не знаю.
— Нет, знаешь! Я ведь видел. Видел твои глаза, когда ты окончательно решилась.
— Пожалуй, что нарочно, — тихо сказала она, — но я вовсе не думала об этом в таком смысле. Мне не хотелось еще одного ребенка… но я вовсе не ожидала, что будет так больно. Просто так получилось.
Ричард кивнул. Дрожь, которую он старательно сдерживал, вдруг прекратилась; то, что произошло, больше не внушало ему ужаса.
— Все, что я хочу знать, — это почему мы стали чужими. Я хочу тебя. А ты меня нет.
— Только последние несколько недель.
— Не только. После того, как ты потеряла ребенка… потом поправилась… я думал об этом… какое-то время все было, как прежде… это потому, что ты знала, что уедешь? Почему ты вышла за меня замуж, Дженис? Почему ты решила выйти за меня замуж?
Он повысил голос до крика. И как всегда в таких случаях, Дженис, которая в первый момент растерялась, сразу же успокоилась.
— Вышла, и все. Если начать копаться в причинах, всегда окажется, что виноватых нет.
— Да разве речь идет о чьей-то вине? Ты любила меня — так? Какая тут может быть вина? Хотела быть моей женой? Так? Тоже ничьей вины тут нет. И я любил тебя, хотел тебя — все так обыденно, весьма обыденно, и чья тут может быть вина? Однако мы даже не коснулись слова «любовь», отмахнулись от слов «соединить свою жизнь», мы действовали так, словно у нас не было никаких других причин, кроме соображений удобства.
