Крупный шершень с размаху ударил меня в лоб, второй вонзил ядовитое острие в шею, третий вцепился колючими лапками в ухо. Я вскочил, кинулся к выходу, сбив с ног Марка, который упал прямо на Николая. Художник, не питавший особой любви к насекомым, спокойно спал, и авангардная эскадрилья шершней благополучно его миновала. Выведенный из блаженного состояния падением пятипудового тела зоолога, художник повалил палатку и, рухнув на землю, забился в брезенте. Вторая волна крылатых чертенят набросилась на жертву. Отчаянные крики вперемежку с проклятиями доносились из-под брезента. Я сбросил палатку, и вся наша троица, выдирая на бегу из волос завязнувших там шершней, бросилась бежать к спасительным домикам конефермы.
Кросс по сильно пересеченной местности закончился у самой конюшни. Шершни далеко отстали. Здесь нас радушно встретили брат Шали, Берды, приятный черноглазый юноша с родинкой на шее, сам Шали и Васька. Наш повар, оказывается, первым покинул поле сражения. Мы хотели как следует отчитать озорника, но, искусанный, распухший, с заплывшим глазом, он был так жалок, что злость вмиг улетучилась.
— Вот и повоевали! — растерянно сказал Васька, взглянув в карманное зеркальце, и от жалости к себе шмыгнул красным, как свекла, носом. — Ну и личико!
— Да, Вася, — поучительно заметил Шали, — оса маленький-маленький, но злой-злой. Аллах — свидетель!
— Какие уж тут свидетели, — горестно вздохнул Васька. — Тут и без свидетелей все ясно.
Догорает август. Собираемся домой. Время — неумолимый распорядитель — предупреждает: пора. Все чаще вспоминаю суматошную свою редакцию.
Друзья тоже стали задумываться. Васька беспокоится, ругает какого-то Трофимова, который заменил его на время отпуска. Гоняет небось, а у «нее» пора задний мост подправить и свечи поменять не мешало бы. «Она» — это зеленая «Волга», предмет Васькиной гордости.
Николай сделал массу этюдов. Его мешок набит до отказа. Пора засесть в мастерской и писать. Марку тоже хватит работы на всю зиму.
Отъезд назначили на понедельник. Несколько дней мы решили побездельничать, отдохнуть. Собственно говоря, никакого отдыха и в помине не было. Николай с утра уходил на площадку, где объезжали коней, возвращался затемно с ворохом набросков; Марк заперся в совхозной библиотеке и обрабатывал собранный материал, Шали хлопотал по хозяйству, Васька внезапно «заболел» и по нескольку раз в день бегал на консультации к хорошенькой фельдшерице Лене.
Мне хотелось побыть одному, подумать. Главред перед отъездом взял с меня страшную клятву, что я сделаю серию очерков о Средней Азии, а я не представлял, о чем буду писать. С ружьем бродил я по окрестностям, не стреляя, хотя дичь попадалась на каждом шагу. До того радостно попискивал подросший молодняк, так близко подпускала к себе неопытная, неосторожная юность, что обрывать ее бездумно и без того короткую жизнь я не мог, рука не поднималась.
Над головой синело небо, ярко светило солнце, на душе было тепло и спокойно. Так в самом радужном настроении я шагал по холмам, сопровождаемый десятилетним сынишкой Берды, проворным мальчишкой с копной вьющихся волос над смуглой смышленой мордашкой.
Счастливое, безмятежное шествие неожиданно кончилось. Я провалился в пустой колодец, замаскированный сухой травой и кустарником, тяжело рухнул вниз. Ружье, стукнувшись стволом и прикладом о края колодца, вырвалось из рук и каким-то чудом осталось наверху. Я сильно ушиб колено и локоть, до крови расцарапал кисть, вдобавок несколько колючек впились в лоб, рассекли щеку. Секунда — и от мирного настроения осталось одно лишь воспоминание. Бегло осмотревшись, я увидел, что колодец имеет в глубину метров пять, в диаметре чуть больше метра, а стенки его настолько гладки, что выбраться без посторонней помощи абсолютно невозможно. С досады я прикусил распухшую нижнюю губу.
Сейчас мальчик увидит, что я провалился, пошлю его за веревкой в совхоз. До него километра два с половиной. Значит, сидеть мне в этой тюрьме не больше часа.
Несколько минут я молча ждал мальчика, но он не появлялся. Под ногами шуршал песок, хрустела облетевшая листва. Стенки колодца оказались не такими уж гладкими. Слева чернели молниеобразные трещины. Водой здесь и не пахло. Я взглянул наверх — где же мальчишка? Пора бы ему меня обнаружить. Как выяснилось позже, ребенок настолько растерялся, что опрометью бросился домой и поднял тревогу, заявив, что на его глазах московский джолдаш[4] провалился сквозь землю.
Я свистнул — тишина. Негромко крикнул — никто не откликался. Слегка удивленный, не понимая, в чем дело, я выждал еще минуту; потом терпение лопнуло, я вынул нож и стал вырубать в твердой глине подобие ступенек.
