Торопливо отвязал коня, сунул наган за пазуху. Холодная сталь обожгла тело. Руки мяли отсыревший повод, тянули за собой ослабевшего друга. Конь еле переставлял ноги. Вышли в конец лагеря. Завиднелись обгрызанные кусты, за ними вышагивали немецкие часовые.
Лягай жадно потянулся к голым веткам.
«Прощай, друг, — задыхаясь от жалости, подумал Дениска. — Не могу больше смотреть, как ты мучаешься».
Он поспешно выхватил наган, поднес его к виску Лягая. Лошадь вздрогнула, удивленно подняв скорбные глаза. Дениска обхватил голову лошади, припал к ней.
— Ну, прощай, — глухо сказал он и спустил курок. В ушах отозвался короткий выстрел, и Лягай, ломая ветки, упал. Не оглядываясь, Дениска выскочил из кустов, опрометью кинулся в лагерь.
Добежав до места, где спал Колосок, Дениска вдруг остановился, непонимающе посмотрел на наган. Поспешно швырнул его под седло, и, обессиленный, упал на бурку.
…Утреннее солнце разбудило Колоска. Под буркой кто-то сдавленно рыдал. Колосок прислушался, повернулся, тронул за плечо Дениску:
— Ты что?..
— Так, во сне что-то приснилось. Душно мне.
Дениска выждал, пока уснул Колосок, встал и зашагал через лагерь туда, где лежал застрелянный Лягай.
На тропинке видны были следы копыт, ведущие к кустарнику. Дениска боязливо осмотрелся, осторожно, царапая руки, раздвинул ветки. Лягай лежал, оскалив длинные с прозеленью зубы. Шатаясь, вылез Дениска из кустов, пошел назад.
— Ну, покойнее буду, покойнее буду, — шептал он, устраиваясь рядом с Колоском.
— Ты о чем это, Дениска?
— Я, Миша, Лягая убил…
Утром Буркин толкнул ногой Колоска:
— Вставайте, а то и вас постреляют; ишь, дрыхнут.
— Ты, Буркин, ногами нам не доказывай, ты языком говори, что случилось?
— Да что, Колосок, нынешней ночью немцы троих наших постреляли: бежать хотели. Сейчас бойцы у Гая шумят.
— Ну, а Гай что?
— Что Гай? Бегает по комнате, кулаками стучит!..
Колосок поднялся, посмотрел на спящего Дениску шепотом предупредил Буркина:
— Его не буди, не надо, пусть отойдет, а то беда будет.
— Что такое?
— Не допытывайся… — И Колосок вместе с Буркиным зашагал к баракам.
Плохо помнил Ван Ли последнюю ночь. В сознании осталась только крутая мраморная лестница, бьющая в нос запахом лекарств. Сейчас солнце низко, совсем низко: в окна видны розоватые отблески догорающего дня. Изредка в палату входит белая девушка, пряча под густыми сердитыми ресницами молодость и улыбку. Ван Ли слушает ее мягкий, чуть-чуть картавый, говорок, и ему становится легче. За окнами сады, оттуда пахнет поздним наливом яблок и груш. Ван Ли хочется груш или кислых яблок, но девушка приносит молоко и что-то говорит на незнакомом языке, наверно просит его пить.
— Спарибо, — говорит огорченно Ван Ли и, отворачиваясь к окну, смотрит на деревья.
Пришел доктор, оглядел комнату, ощупал мягкими прохладными пальцами раны Ван Ли, хлопотливо засеменил ножками через комнату, хлопнул дверью и ушел. Девушка вновь забинтовала раны, села неподалеку от окна. Аромат плодов растаял, и опять повеяло крепким настоем йода и чистыми халатами.
Утром вошел новый доктор. Он спросил:
— Калмык?
— Не-е, китаец.
В руках у доктора уверенно запрыгали ланцет, большая металлическая игла, марля и вата.
— Хорошо, — сказал доктор, осматривая рану.
Повернул Ван Ли на левый бок. Теплое дыхание доктора близко, около самого уха.
— Хорошо, — проговорил, выпрямляясь.
Ван Ли повернули на спину.
— Хорошо, все будет хорошо, товарищ. Готовьте к операции…
Четвёртка хлеба, перемешанного с опилками, составляла обед, а все же по вечерам бойцы собирались в круг, пели под гармошку о том, как:
Дениска и Колосок влюбленно слушали заунывные, степные песни о родине. В памяти вставали зеленые хутора. Песня грустила, звала, и Колосок тянул вместе с Дениской:
— Небось, Денис, наши к пахоте готовятся…
— Готовятся, с Покрова выедут. — Подсаживался Буркин, далеко за полночь звучали: песни.
Как-то пришел Андрей и его товарищ с беспокойными-белесыми глазами. За последние дни Андрей заметно переменился: привычная угрюмость сменилась какой-то безнадежностью. Говорили о родине — Дениска с нетерпеливой грустью, Андрей — благостно и равнодушно, как а давнем покойнике.
Андрюшкин приятель курил много, жадно; видимо, волнуясь, посматривал на Дениску шныряющими глазами.
— Мы к тебе неспроста, Дениска, — шепнул Андрей.
— Я догадался.
— Думаем нынче ночью за картошкой сходить — не умирать же с голоду. Они с нами хуже, чем с пленными… А мы им что? Молчать будем? Хочешь рискнуть?
— Ладно, — согласился Дениска: рисковать он всегда был готов.
Парень с белесыми глазами, вдруг встал, потягиваясь:
— Молодчина у тебя друг, Андрей. Другой развел бы лясы-балясы. А этот — смелый.
…Дениска проснулся глухой ночью, осторожно вылез из-под бурки, заботливо укрыл Колоска, достал из-под седла револьвер. Скоро подошли товарищи.
