Сначала на людей надели маски и перчатки, а, когда не помогло, посадили по домам, на карантин. Выйти можно было только по пропуску или с собакой погулять, но не дальше, чем на 200 метров от квартиры. Когда и это не помогло, разработали вакцины. Сразу пять.
И, чёрт его знает, что пошло не так, но вакцины от вируса не защищали. Они как-то меняли людей. Слухи ходили, что в вакцине было ДНК, которое встраивалось в человеческую и превращало её во что-то новое. Отсюда и название: Новые.
– Вакцина оживляла мертвых?
– Нет, те, кто умер от вируса, те всё, с концами. Эта дрянь на живых работала. Как бы перезагружала систему, а включался уже не старый человек, а… Ну, другой.
– То есть, часть людей погибла во время пандемии?
– Умерли почти все, если уж быть точными. Каждый день десятками тысяч заражались.
– А выжили только вакцинированные?
– Они просто изменились. Выжили те, у кого был иммунитет к вирусу, но не было желания делать прививку.
– У тебя иммунитет?
– И у тебя тоже.
– Бред какой-то.
– Ну, как есть.
Грейс пожала плечами. Мол, какой смысл спорить? Что могла, рассказала, а верить мне или нет, дело твоё.
– Можешь спуститься к ним и спросить их версию произошедшего.
– Нет, спасибо.
Грейс снова взялась за лепёшку.
– Мир накрыла волна паники. Люди кричали повсюду, и, Господи, что это были за крики, ты даже не представляешь! Потом всё стихло. Машины встали, электричество отрубилось, на улицах никого. Кто живой – прячутся, а кто не совсем, ищут их. А, что там, лирика это всё! – она вдруг раздражённо махнула рукой. – Никаких людей я не убивала, понятно? Бросить тебя хотела, это да. Испугалась, что умрём вместе. А вот специально убивать… Такого не было ещё.
Стефани невольно обратила внимание на слово "ещё".
– Они бы нас съели?
– Съели, покусали. Не знаю даже, что хуже. Стать, как они или быть сожранной заживо? Так себе выбор.
Стефани откинулась на спину, обдумывая услышанное.
– Знаешь что? Ты ложись спать, – устало предложила Грейс. – Я тебя посторожу. А утром… Если хочешь, пойдём со мной, мне компания не помешает. Ну а не захочешь, останешься, настаивать не буду.
– Я тебе пока ещё не доверяю, – упрямо ответила Стефани.
– Это сколько угодно, мне не жалко.
– Ты можешь быть маньячкой.
– Да не убивала я никого, – терпеливо напомнила Грейс. – Ты и сама это знаешь! Тьфу ты! Знала, во всяком случае.
Она отвернулась, показывая, что разговор закончен. Болтовни на сегодня ей хватило. Какое-то время Стефани упорно боролась со сном, но в конце концов уступила, решив, что намерения Грейс выглядели гораздо более дружелюбными, чем намерения тех, кто ломился внизу.
Она уже видела десятый сон, когда небо посветлело и на горизонте забрезжили первые лучи восхода. Грейс, съежившись, сидела у затухающего костра, наслаждаясь открывающимся видом. Свое обещание охранять Стефани она сдержала.
Туман, густой и плотный, как меренговая шапочка на ореховой корзинке с нежной карамелью, понемногу рассеивался. Лучше от этого не стало: изображение оставалось плоским, каким-то двухмерным. Тени стали глубже, контуры расплылись, а цвета поблекли.
Хесус помнил эти чудесные карамельные пирожные, помнил, как его мама обжигала меренгу старенькой, видавшей виды газовой горелкой, и там, в его памяти, цвета оставались яркими, сочными, но в жизни всё виделось словно через толщу мутной воды.
От этого жутко болела голова. И Хесус был голоден. Он снова зажмурился, возвращаясь на кухню их маленького домика на побережье: запах орехов и карамели, на маме платье цвета морской волны и фартук в мелкий цветочек. Хесус знал, что эта женщина – его мама, он знал, что любит её, но чувство это покинуло его сердце, и пустота внутри стала почти осязаемой. Превратилась в голод.
Хесус не мог вспомнить и вкуса. Запах был таким густым, щекочущим ноздри, словно пирожное было в его руке, но вкус… Вкус ускользал. Чем отчаяннее Хесус пытался его схватить, тем глубже тот прятался. Боль и отчаяние потоком хлынули в сознание, а потом всё затмила ярость.
Но хуже, хуже всего было то, что выразить эту ярость Хесус больше не мог. Она кипела и бурлила внутри, требуя выхода, но слова, которыми он с такой лёгкостью жонглировал ещё пару дней назад, разлетелись на отдельные буквы и закатились под кровать. Там, в пыли, им суждено было остаться.
– ВУУУУУУУ, – взревел Хесус, скатываясь с кровати.
Ноги его запутались в простыне, и он разорвал её в бессильной злобе, как лист бумаги, на мелкие клочки. Этого оказалось недостаточно. Покачиваясь и продолжая выкрикивать бессвязные звуки, Хесус снёс с комода все фотографии и вазочку с увядшим цветком лилии внутри. Звон стекла вонзился в барабанные перепонки, запах застоявшейся воды вызвал рвотный позыв.
Он покупал лилии каждый день, по одному цветку. Это были любимые цветы Табиты. Табита была его женой. Жена стала набором бесполезных букв, мучивших его сознание, и он ненавидел её, он бы разорвал её, если б мог, и, погодите-ка, а ведь он мог!
