Я посмотрела в сторону кровати — приходила ли горничная, чтобы разобрать на ночь постель? Нет. Сделав глубокий вдох, я проверила, не пропало ли что-нибудь из сумки. Не пропало. Затем заглянула в шкаф. Все выглядело нормально, хотя клапан на кармане пиджака отогнулся, а этого, по-моему, не было. Несмотря на волнение, я с облегчением вспомнила, что перед уходом захватила с собой свою толстую тетрадь.
Усевшись на край кровати, я стала вспоминать, как забирала из номера сумку-холодильник. Я спешила вернуться к Беку, но точно заперла за собой дверь. В конце концов я же была начеку. Все это означало, что у человека, обшарившего мою комнату, имелся доступ к гостиничным ключам. На ум пришел Джош. Ему ничего не стоит их заполучить. Эрику тоже. И Джорджу. Вообще у всех работавших в гостинице была такая возможность. Единственным человеком в моем списке подозреваемых, не проходившим по данному параметру, был Мэтт Литхауэр, который все меньше и меньше казался мне убийцей.
Я подтащила к двери ротанговый столик. Конечно, я понимала, что с двумя задвижками и накинутой цепочкой в номер никто не войдет, но мне хотелось душевного спокойствия. За окном, сотрясая стекла, завывал ветер. Погода больше походила на ноябрьскую. Я медленно переоделась на ночь, выискивая взглядом любые несоответствия и непорядок в комнате, но ничего не заметила. В гостиной я свет потушила, но оставила его в ванной комнате и, забравшись в кровать, натянула одеяло до подбородка. И лежала так целую вечность, думая о Беке, его поцелуе, о мыши и обо всем остальном.
В восемь часов утра я уже выходила из гостиницы, собираясь нанести визит Пайпер. Ночью, пялясь в темноте в потолок, я разрабатывала стратегию разговора: 1) нужно отправиться к ней пораньше, чтобы она не успела уехать и исчезнуть на целый день; 2) нужно убедить ее, что разговор наш останется в тайне, если она расскажет мне всю правду.
На улице стоял легкий морозец, изо рта шел пар, а увядшие цветы в парке были подернуты инеем. Интересно, накануне вечером, когда я ужинала с Беком, тоже было так холодно? Я не помнила. Впав в столбняк влюбленности, я обрела иммунитет к холоду.
Огибая гостиницу, я вдруг заметила мужчину, который, сунув руки в карманы пиджака, быстро шел к заднему входу. Я узнала Джорджа.
Он резко остановился, увидев меня, поднял было руку, чтобы помахать, а потом заторопился ко мне по лужайке. Когда Джордж приблизился, я заметила, что он бледный и осунувшийся, словно после трехдневного кутежа. Но его крашеные черные волосы ярко блестели под скупыми лучами солнца.
— Доброе утро, — поздоровался он, протягивая руку. Она опять оказалась потной, несмотря на холодный воздух. — Дэнни говорила, что вы вернулись ей помочь.
— Да, приехала, как только смогла. Вам, должно быть, нелегко сейчас приходится?
— Полиция все не так истолковала, понимаете… хотя мне не следовало бы с вами об этом говорить. Мой адвокат настаивает, чтобы я ничего ни с кем не обсуждал.
— Я понимаю, — согласилась я.
— Можете себе представить, какое это напряжение для нас с Дэнни, — вздохнул он.
Дэнни говорила не про напряжение.
— По-моему, Дэнни очень вам помогает, — заметила я.
— Конечно, Дэнни всегда… Я… я не знаю, что вам известно, но у нас с ней были и взлеты, и падения. Однажды я очень нехорошо с ней поступил, но пообещал, что это никогда не повторится, а я человек слова. Помогите мне убедить ее в этом. Я не сделал ничего дурного.
Я была ошарашена его признанием, но виду не подала.
— Я не сильна в таких вещах, Джордж.
— И вы не хотите даже попытаться? — почти неистово взмолился он, хватая меня за руку. — Дэнни вам доверяет.
— Вы должны сами поговорить с ней об этом.
— Когда? Она меня избегает.
В какой-то из служебных построек хлопнула дверь, и Джордж оглянулся на звук. Он по-прежнему сжимал мою руку, и я ее высвободила.
— Я ведь вам не нравлюсь, да? — заметил он. — Вы, наверное, ревнуете, потому что я ближе к Дэнни, чем вы.
Я до такой степени опешила, что некоторое время стояла на дорожке, глядя, как он уходит, и прокручивала в уме состоявшийся разговор. Его возбуждение, замечание о моей ревности — он был похож на человека, который вот-вот сорвется. И тем не менее вот оно — его признание. Когда мужчина его поколения употребляет выражение «нехорошо поступил», это не означает, что он сообщил коллеге размер своего оклада или выдал чью-то тайну. Это означает, что он трахает некую милашку, которая, отнюдь не является его женой.
Я опять направилась к амбару. Снаружи он казался таким же убийственно тихим, как и гостиница в эти дни. В тамбуре я нашла кнопку звонка с фамилией Пайпер и нажала на нее. Подождала. Ответа нет. Я снова позвонила. На этот раз сонный, сердитый голос спросил:
— Кто там?
— Пайпер, это Бейли Веггинс. Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно.
— А это не может подождать? Я даже не одета.
— Нет, не может.
