Хлопья и еще жидкая багровая жижа падали со стен вслед длинному медицинскому ножу-ланцету, скрипевшему по броне. Темная полоска тянулась за ним, стекала по лезвию на кожу высокой, по локоть, перчатки. Крохами-рубинами разбивалась на мясницком фартуке, густо заляпанном подсыхающими пятнами, и тупоносых крепких ботинках с ржавой сталью на носках.
Т-ш-ш-ш…
Вторая рука поднялась к лицу, спрятанному за мешком с дырками для глаз.
Т-ш-ш-ш…
Палец прижался к губам. Тихо, детишки, не кричите. Бука уже здесь.
Другой клинок, длинный хлебный нож, заточенный с обеих сторон по рукоятку и по нее же блестевший свежим кармином, болтался на ремешке, обхватившем запястье.
Клыч, прокусивший кожу на руке и сосущий собственную кровь, вжался в угол. Следил за алыми бусинками, катившимися вниз со старого и такого неопасного на вид лезвия. И не мог ничего. Совершенно.
Небольшой горб, вздувшийся над лопатками чудовища, мягко шевельнулся. Красные хлопья, облетающие рядом с невысокой тощей смертью, дрогнули в сторону. Отлетели под ласковым напором невидимого газа, выходящего из плотного живого мешка и выбрасывающего в воздух ужас.
Солдат, вжавшийся в стол и не замечающий ожогов от супа-кипятка, вздувшихся на руках, тоже пытался спрятаться. Бороться он не мог. И Клыч понимал его прекрасно. Во рту, кроме крови, явно чувствовалось мясо, обглоданное с костяшек. Его, Клыча, любимых костяшек левой кисти.
Солдат тоненько заскулил. Баба, обреченно понял Клыч, крепкая квадратная баба без сисек. Хрен их разберешь под шерстью масок. А вот баба… Черт, да убей ты ее и вали себе дальше, вали…
Хлебный нож шевельнулся лениво и как бы нехотя. Тут же блеснув совершенно убийственным по скорости всплеском. Сверкнул единственным чистым краешком. Самым кончиком, светящимся остротой бритвы.
Страх победить почти невозможно. Страх проникает незаметно и глубоко. Страх оплетает неудержимо и с ног до головы. Поддайся ему — и ты проиграл. Впусти глубже — и вот ты уже пустая, мертвая оболочка.
Ему надо немного, самую малость. Приоткрой дверку в себя, разреши осторожненько ступить на порожек, помани, приглашая в гости… Как так, почему сам, да ну… О, да, только сам его и запускаешь. А раз так, то?! Верно, самому и выгонять.
Страшно до усрачки? Так нагадь в штаны, только встань, паскуда! Сожми зубы до скрежета и треска, будь, мать твою, мужиком… Даже если ты баба. Встань и борись. Не за светлые идеалы или ради благой великой цели. Воюй за собственную дешевку-жизнь. Дороже ее у тебя ничего нет. Встань. Заори. Обмочись… накласть. А потом возьми и тупо замочи этого выродка. И поторопись. Он может опередить тебя.
Нож замер у самого плоского живота тетки. Разрезал ткань, откинул в сторону полы, прошелся по белой коже, оставляя незаметный глазу штрих разреза. Тот, обидевшись на такую несправедливость, поспешил показаться. Темнея, тянулся за лезвием, багровея, осторожно вытекал вниз алым.
Перчатка цепко взялась за шею. Военная захрипела, не шевелясь, лишь чуть болтая бледными ногами без ботинок. Клычу эти хреновы ботинки так и врезались в глаза, темнея под откидным столиком. Нахер она их сняла?! На кой сейчас жиденько тряслись над полом широкие толстые ее ступни со стертыми желтыми пятками?! Баба продолжала хрипеть, наконец-то ударив свободной рукой по голове чудовища. По голове, по груди, по груди…
Зашелестело. Клыч, отпустив чуть собственную руку из челюстей, не успел ухватить проснувшуюся храбрость.
Сказки бабские, страшные и на ночь, свежие, еще месяц назад казавшиеся вовсе дурью. Что такое бумажное, маленькое, одного цвета и прямоугольничками? Да, для поезда, это Клыч помнил из детства, катался на электропоездах… Билеты. У кого билеты в поезде в таком количестве? Правильно, Антошка, у Проводника. Проводника, мать вашу…
Чудовище подняло край своего мешка. Помотало отвисшей мошонкой кожи под нижней челюстью, растянуло губищи жабьей пасти, явственно пустило слюну. Баба в его лапище трепыхалась, задыхаясь. Проводник играл с ней, как старый опытный кот с мышкой. Облизнулся, двинул нож вниз, разрезая брюки и трогательные, в розовых сердечках, заношенные трусики. Кровь бежала вниз охотней.
Закричать ей тварь не позволила. Подтянула к своему лицу, накрыла, чмокнув рот своим. Военная замычала. Клинок поднялся, дрогнув и смахнув кровь. Ударил медленно, ласково, как любовник входит в…
Военная гулко заорала, обмякнув. Захрустело, влажно разошлась плоть внутри нее. По подбородку проводника, стекая с губ, густо побежало темно-багровое. Тварь, хрипло заухав хохотом, отбросила военную, вскрытую сверху донизу, как мусор. Харкнула сизо-багровым ошметком отгрызенного языка. Походя, почти не оборачиваясь, чикнуло ланцетом рыжего и мехового по горлышку. Забулькало, добавляясь в общую палитру всех оттенков красного. Зашипело, добавляя прозрачной дряни, из горба.
Рыжие хлопья закружились сильнее, Проводник двинул к Седьмой, ползущей спиной назад. Рука Седьмой не слушалась, не поднимала «грач», дрожала вместе с ее плачущим некрасивым лицом, перед смертью вдруг оказавшимся без намордника-балаклавы.
