Платили заносчивым сволочам хорошо. Так хорошо, что хватило обшить стены «Красного барона» необходимыми красными цветами, вперемежку с черными и серыми. Азамату цвета не нравились, но в чужой монастырь, как говорится…
Душно. А как еще, если соляру любители кожаных теплых комбезов и летных курток предпочитали заливать не в генераторы, а вовсе даже в баки машин? То-то и оно, потому так душно.
Свечи, свечи и еще раз свечи. Накрытые стеклянными колпаками, огромные, стоящие вдоль стен. Аккуратные и не очень, в подсвечниках, шандалах и просто стеклянных банках по столам. Оплавившиеся и капающие вниз с деревянных колес под потолком. Как клуб не погорел за все время своего буйства? Да черт знает, как… Но не погорел.
Низкие столы, широкие разномастные кресла и диваны, обитые, само собой, только всеми оттенками красного. Сцена в дальнем конце, обтянутая пурпурными кусками ткани, с тапером и диксилендом рядом. Красотки в хрустящих и блестящих кусочках ткани, чистенькие, пьяные и выплясывающие черт-те что, выбрасывая стройные, полные, плотные и даже пару вполне себе толстеньких ног выше головы. И вусмерть бухущие пайлоты, гомонящие и наливающиеся до белочки в компании чертей из-под стола.
— Отличники ГБО, — констатировал Костыль. — Чудесные люди.
— Кто?
— Грабь, бухай, отдыхай… Специальные дисциплины новой олимпиады нашего отрезка Кали-Юги. Для тех, у кого каждый день — последний.
Интересоваться Кали-Югой Азамат не стал. Он сам, может, и дремучий мещеряк-следопыт, точно. Только человек может учиться — сам или с помощью друзей. А Саныч человеком был образованным. И про эпоху гнева, страстей, страха, опасности и страдания по календарю каких-то там индусов рассказал запросто так. Во время философского диспута, проходившего после штурма чего-то там нужного и отмеченного найденными канистрами со спиртным. Саныч тогда вообще много чего наговорил, треща без умолку, вдруг решив поделиться всем подряд. Еле уняли и отправили спать. Мишка смеялся, закусывая очередную порцию собственным рыжим усом. Азамат расслабился, сидел и слушал… Да, сидел и слушал. И все были живы. Все его настоящие друзья.
— Хомяк, — Азамат ткнул в дальний стол. — Почти готов.
— Ну да, — Костыль понимающе кивнул. — Смотрю и гадаю, он в дым или в грибы?
— Почти готов прийти в себя… Значит, в шишки. Или в сопли. Пошли.
По дороге Азамат остановил девчушку-разносчицу. Попросил принести жирного и мясного. Желательно не особо горячего. Обжигаться Хомяку не нравилось.
— Пуля!
На таком расстоянии трезвеющий пайлот его бы и не рассмотрел. И вряд ли бы доорался через «Беги, ниггер, беги», вдруг накрывшую все вокруг. Костыль, недовольно фыркнувший, даже привлек внимание окружающих.
Да, Хомяк пока все еще пребывал в своих личных фантазиях и мечтах, сотканных спиртовыми испарениями и приемом внутрь. И голос оказался женским. Пусть и хриплым до схожести с мужским.
Пустельга очень любила свое типа имя. Еще она просто обожала обтягивающую кожу и всякие металлические финтифлюшки. Могла позволить. Ее «Кречет» работал как часы, а скоростью мог потягаться с Хомяком. Вот только Азамату она куда больше нравилась Леной, а металл в ушах, носу, подбородке и губах делал ее, в его глазах, похожей на одомашненную буренку. Звяк-звяк, и все такое.
А еще Пустельга крайне сильно котировала свое положение и статус. И ненавидела, если их пытались ущемить. Как сам Пуля — в последнее посещение пайлотов. Хотя всего лишь помешал в меру красивой, пусть и сильно тощей девке забить хлыстом уборщицу, еще и придушивая ее цепью отошейника. За испачканные мокрой тряпкой новые сапожки. Поломойка уже даже не орала, а молча похрипывала, пальцами раздирая шею и безрезультатно пытаясь разодрать плотный широкий ошейник. Так вот и не сложилось у Азамата с Пустельгой. Неудивительно, учитывая сломанную руку последней. Хотя ее-то он сломал в самый крайний момент перед тем, как та собиралась разрядить в затылок Пули всю обойму ТТ. Но зло пайлот с черными волосами затаила.
— Да?
Пустельга, посасывая через соломинку пойло из пузатого стакана на ножке, поднялась. Величественно и неровно. Качнулась, выбросив несколько интересных матюгов, устояла. Костыль покачал головой, скорчил рожу.
— Вам стоит чем-то помочь, красавица?
Пустельга хрипнула носоглоткой, уставилась на него бессмысленно блестящими глазами.
— А ты чо за хрен с горы, придурок?
— Фу… Как некрасиво, когда такие слова срываются с настолько красивых, полных, идеальных в своей несимметричности, зовущих и манящих своим блеском губ… — не обращая внимания на ругань, Костыль оперся о спинку дивана пайлотов, замолчавших и изумленно пялившихся на него.
Сивый нахал повел хищным носом, вдыхая что-то, явно отсутствующее в воздухе клуба. Азамату сейчас ощутимо воняло в ноздри подгоревшим салом, табаком с коноплей, разлитой сивухой, приторной сладостью из бокала Пустельги и еще более приторной — из расстегнутой куртки и немалого выреза на груди. А вот Костылю…
