— Иду, товарищ командир, — наконец, говорит он и выходит из комнаты.
— Я не понял твоего приказания, Сабуров. Какой смысл Дурневу возвращаться обратно? — медленно спрашивает Бондаренко. — Что нового, кроме станковых пулеметов, он увидит на мельнице? На что ты надеешься?
— На утро. На тупую фашистскую логику и фашистский шаблон, — отвечаю я. — Они ждали нашего наступления в полночь. У них твердое убеждение, что мы поведем ночной бой. Наступления в полночь не было. Нет его и в три часа. Ночь кончается. Они решат, что мы передумали. Тем более, что подполье раскрыто. Фашисты успокоятся, у них даже не возникнет предположения, что мы рискнем на дневной бой. Не знаю, что они сделают: лягут спать, снимут чрезвычайное положение в городе. Не знаю. Во всяком случае размагнитятся. Так было в Локте. Так должно быть и здесь…
Снова тянутся томительные часы в этой маленькой избе. Снова порывами налетает ветер и гудит в трубе, бьет железным листом по крыше.
Бондаренко выходит на крыльцо: видно, невмоготу ему ждать в избе. Он возвращается минут через десять.
— Морозит, — говорит он.
Часы показывают пять утра. Скоро рассвет…
— Ну, вот еще и Дурнева потеряли, — ни к кому не обращаясь, говорит Бондаренко.
Словно в ответ ему, с шумом распахивается дверь. Опять Рева?..
— Ушли! — раздается радостный голос Леши. — Все ушли. Только трое солдат осталось да один дряхлый старикашка-сторож. Завернулись в тулупы и спят в проходной.
— Командиров отрядов и групп — ко мне! — приказываю.
Они собираются так быстро, будто были в соседней комнате.
Ставлю задачу. Леша Дурнев и Вася Волчок с разведчиками втихую снимают часовых на мельнице и рвут телефонную связь с городом. В это время наша колонна не спеша идет к мельнице. Идет под видом колхозного обоза — оружие должно быть убрано. Впереди «обоза» — отряд Кошелева. Миновав мельницу, Кошелев, не отвечая на возможный обстрел, врывается на рысях в город, пересекает его и занимает Погарскую дорогу, чтобы прикрыть нас с запада. Группы Федорова, Кочеткова, Иванченко и отряд Погорелова под общим командованием Ревы тем же аллюром движутся по ранее назначенным улицам к тюрьме, зданиям комендатуры и полиции, окружают и штурмуют их. Отряды Сенченкова и Боровика прочесывают город и прикрывают нас с тыла.
Мгновенно оживает молчаливое село: слышны отрывистые слова команды, храп лошадей, шаги.
Разведчики исчезают в предутренней мгле.. Наш «обоз» выходит на дорогу. На востоке, там, где темной стеной стоит Брянский лес, уже светает.
Лютый мороз. Воротник моего тулупа сразу же покрывается инеем.
Еду в середине колонны. В мглистом морозном сумраке еле различимы головные сани Кошелева.
Вот они неторопливо подъезжают к мельнице. Так же медленно (слишком уж медленно!) приближаются к главным воротам… Тишина…
Что это? Остановились?
Нет, они уже миновали ворота… На какое-то мгновение скрываются за пристройкой. И вдруг, вырвавшись на дорогу, мчатся к городу.
— В карьер!
Васька Волчок на сумасшедшем ходу (как только он ухитрился!) вскакивает в розвальни, где сидим я и Бондаренко.
— Разрешите доложить. Телефонная связь перерезана. Сторож лежит связанный. Фашисты на том свете.
Свистит ветер в ушах, обжигает лицо.
— Быстрей! Быстрей!
Впереди вырастает Трубчевск.
Снежная пыль бьет в глаза. Кошелева не вижу, но, судя по времени, он уже в городе.
— Ходу! — несется по колонне.
Тяжело храпят кони. Скрипит снег под полозьями. Вот и окраина — занесенные снегом домишки, безлюдье, тишина. Сворачиваю в сторону и круто останавливаю розвальни, пропуская мимо себя колонну. На мгновение мелькает лицо Погорелова. Во весь рост, в распахнутом полушубке стоит в санях Рева.
В центре города гремит выстрел. Неестественно громко разносится в морозном воздухе его эхо.
Еще выстрел. Еще. Вспыхивает беспорядочная стрельба. Надо полагать, бьют по Кошелеву.
Неожиданно стрельба обрывается. Минуты три стоит напряженная тишина. Значит — прорвался Кошелев!
Длинная автоматная очередь разрывает воздух. Крики. И опять очередь. Опять.
Стрельба нарастает с каждой минутой. Она уже вспыхивает в разных концах города. Это группы Ревы вступили в бой.
Выходим из розвальней и идем по улице — я, Бондаренко, Емлютин, Богатырь.
Выстрел. Пуля свистит над головой. Еще выстрел. Бьют рядом, из небольшого домика, справа.
Бросаемся за угол ближайшего сарая.
Две фигуры мелькают у забора домика, откуда раздались выстрелы, и скрываются за высоким палисадником. Что-то неуловимо знакомое в них. Мне кажется, один из них — Абдурахманов. Как они попали сюда?
Глухой взрыв гранаты. Звон разбиваемого стекла. Шум.
Рывком распахивается дверь — и на высокое крыльцо выскакивают два фашистских солдата. Один из них, словно куль с овсом, переваливается через перила и падает в снег. Второй бежит к калитке, но-тут его срезает автоматная очередь Богатыря.
На крыльце появляются Ларионов и Абдурахманов.
— Откуда? Почему здесь?
Ларионов мнется:
— Отстали, товарищ командир. Услышали выстрелы. Ну, и…
Нет, он чего-то путает. Но сейчас выяснять некогда. Потом.
— Обыскать. Взять документы.
