— Неужели ты не можешь без балагурства, Павел? — недовольно говорит Николай Пашкевич, будто не он, а кто-то другой так обидно подшутил над этим не раз уже оправдавшим себя методом разведки. — Может быть, действительно что-нибудь о фронте узнаем? — обращаясь ко мне и словно оправдываясь, добавляет Пашкевич. Я останавливаю его. Пусть Рева пойдет один: он лучше любого из нас умеет быстро сходиться с людьми, располагать их к себе, расспрашивать о новостях.
Рева быстро снимает звездочку на пилотке, знаки различия, оставляет у нас автомат и, сунув пистолет в карман, выходит на дорогу.
Мы снова остаемся одни с Пашкевичем. Со стороны дороги доносятся глухие голоса и снова смолкают. Шумит клен над головой. Клонит ко сну.
— Пора, комиссар, проведать Реву, — будит меня Пашкевич.
Выходим на дорогу. Шагах в десяти от Павла Федоровича расположилась на траве группа мужчин. Одни курят, другие закусывают. Все они в штатской одежде, выцветшей, помятой, видавшей виды.
— Откуда и куда, странники?
— С разных сторон, в разные места, товарищ командир! — четко докладывает один из них и браво вытягивается передо мной. Он в штатском, его давно не бритое лицо покрыто черной щетинистой бородкой, но это не скрывает ни его молодости, ни военной выправки.
— Из Вязьмы в Конотоп к родственникам, — откликается второй.
— В Суземку иду, работу шукаю.
— Из Буды в Челюскин, товарищ командир, — сообщает тот, кто поднялся первым. — За лекарством ходил. Отец болеет, — и вынимает из кармана пузырек с реванолем.
— Чем же отец ваш болен, что реваноль понадобился? — спрашивает Пашкевич.
Наш собеседник смущен. Он явно подыскивает ответ и, наконец, выпаливает:
— Чирьями болеет!..
— Куда путь держишь, землячок? — раздается с дороги громкий голос Ревы.
Выходим на дорогу. Рядом с Ревой стоит мужчина. На нем черная куртка и серовато-грязные штаны. За спиной мешок, в руках кривая суковатая палка. Редкая всклокоченная бороденка. Взгляд быстрый, настороженный, трусливый.
— Из плена? — слышу удивленный голос Ревы. — Добрый у тебя был плен, браток: чайку попил и пошел до своей хаты.
— Немцы отпустили. Из Куйбышева. На Волге.
— На Волге? — перебивает Пашкевич. — Толком говори.
— Попал в плен. Отправили в лагерь. В Куйбышев. Много нас. Тысяч десять. — Незнакомец говорит скороговоркой. — Пришел немецкий полковник. Сказал — войне конец, можно ехать по домам. Я и подался до дому…
— А где же фронт?
— Фронт? За Волгой. На Урале… Там, — и незнакомец неопределенно машет рукой в сторону леса. — Только теперь нема фронта. По домам…
Прохожий трусливо отводит в сторону бегающие глаза.
— Лжешь? — Пашкевич вплотную подходит к незнакомцу. — Скажи: лжешь?
— Правда. Истинная правда… Кончилась война. С Волги приехал. Поездом. С Куйбышева.
Рева внимательно оглядывает прохожего и вдруг говорит удивленно-радостным тоном:
— Так це ж мой родной город. А ну, рассказывай!.. Сидай, сидай… Куришь?
Они садятся у обочины, закуривают.
— Дуже побили город?
— Нет… Так, трохи. Только нас на завод сразу погнали. Большой завод. Десять километров за городом.
— А як завод называется?
— Завод?.. Как его… Извините, товарищ начальник, забыл.
— Как же так можно? — огорчается Рева. — Как же можно забыть… Ну, давай думать… Какой же это завод? — вспоминает Рева. — Большой, говоришь? Десять километров за городом?.. Почекай! На берегу Волги?
— Правильно. На Волге.
— Берег крутой? Наверху дубы, внизу ивнячок?
— Вот, вот, ивнячок! — радостно поддакивает незнакомец.
— Корпуса большие, из кирпича сложенные? Верно?.. На дворе веялки, жатки, сенокосилки? Так, что ли?.. Ну, а як же!.. Тракторы видел?
Прохожий утвердительно кивает головой, с удовольствием попыхивая из трубки.
— Ворота чугунные, литые? — продолжает спрашивать Рева. — Веточки там, листики, вроде смородиновых? Здорово сделано? А?
— Очень даже красиво, товарищ начальник, — окончательно успокоившись, подтверждает собеседник. — Листиков много. Ну прямо куст смородиновый.
— Вот, вот… Только ягодок не хватает… А около ворот два льва лежат, отдыхают.
— Чего?
— Два льва, говорю, каменные… Не видел? Врешь, видел!
— Верно, верно, — спохватывается незнакомец. — Лежат. Вроде отдыхают. Действительно.
— Дивись, — обращается ко мне Рева. — Все помнит!
Павел Федорович доволен — игра удалась, но в то же время вижу, как нарастает его гнев.
— Ну так я тебе скажу, как этот завод называется. Люберецкий это завод!
— Люберецкий, товарищ начальник! Вспомнил, — Люберецкий!
— Люберецкий? — неожиданно гремит Рева. — Листочки смородиновые? Львы отдыхают?
Незнакомец хочет подняться, но Рева резким ударом валит его с ног.
— Я тебе покажу Куйбышев, бисова бродяга! — и Павел бросается на прохожего.
— Не марай рук! — останавливаю Реву.
— Ишь, скорпион фашистский! — гремят возмущенные голоса наших «странников». — Убить такого на месте!
— Товарищ Пашкевич, увести! — приказываю я.
— Все скажу… Все, — бормочет бродяга.
Из его сбивчивых показаний можно понять только одно: он завербован фашистским комендантом Новгород-Северского, и привел его к коменданту какой-то незнакомый ему пожилой мужчина со шрамом на левой щеке.
