Решаем сегодня же ночью попытаться разыскать Сеня…
В сумерки приходим в Подлесное, к Максиму Степановичу. Он колет дрова во дворе.
— Вы?.. Снова вы? — удивленно говорит он, оглядывая нас.
Нет, он не такой, каким мы видели его первый раз. Он уже пришел в себя после нежданного разорения села и выглядит собранным, спокойным.
— Ну, дотолковались с Каверой? — спрашивает он, и в голосе его насмешливые нотки.
— Не о Кавере речь, Максим Степанович. К вам просьба.
— Ко мне?.. А я вам что говорил? — торжествует старик. — С таким, кто ни то ни се, ни шатко, ни валко, ни на сторону, каши не сваришь… Ну, выкладывайте, товарищи, ваше дело.
— Знаете, как пройти в Страчево?
— Кто же не знает дороги в Страчево?
— Да нет, нам надо, чтобы вы без дороги провели нас.
— Без дороги? — настороженно переспрашивает он. — Вы, что же, драчку затеваете?
— Наоборот. В школу нам надо попасть. Но попасть так, чтобы нас никто не видел.
— В школу, — соображает он. — Ну что ж — можно. Только уговор: без шума. Шуметь сейчас — самому голову в петлю совать… Ладно. Пошли, — и Максим Степанович крепко перепоясывается ремнем…
Страчево вырастает темными силуэтами хат.
— Ложитесь, хлопцы. Не дышите, — приказывает Максим Степанович. — Один сперва пойду, а то вы погорячитесь, и как бы чего…
Старик возвращается минут через десять.
— Назад!.. Назад!.. — испуганно шепчет он. — Танки… Полный хутор танков…
— Яки танки? Где? — бросается к нему Рева.
— Везде. На улицах, на дворах… Как дома, большие. Уходить надо.
— Уйти, землячок, проще всего, — замечает Рева. — А вот где это видано, чтобы серьезные люди даром целую ночь топали? У них дела поважнее есть… Пойдем, Чапов, поглядим. А ты, милый человек, — обращается он к Максиму Степановичу, — лежи и не дыши.
У первой же хаты натыкаемся на тягачи. Вся улица заставлена ими. Вокруг ни души, словно немцы бросили свои машины.
— Бачишь, комиссар? — шепчет Рева. — Ты жди меня. Я мигом тягачи заколдую, — и Павел Федорович пропадает в темноте.
Хаты кажутся безлюдными. Лишь в одном окне школы через щелку светится огонек. Изредка чуть слышно звякает металл: это Рева колдует у тягачей.
К нам медленно движутся двое. Низко пригнувшись, Чапов идет к ним навстречу.
Один за другим гремят два выстрела. Чапов уже рядом со мной.
— Свалил двух офицеров, — шепчет он.
Вдруг одна за другой поднимаются две ракеты. Вспыхивает яркое пламя. Рева поджег тягачи… Выстрел, и вслед за ним заливистый собачий лай.
«Ищеек спустили», — мелькает мысль.
Подбегаем к нашим.
— Быстрей! Быстрей!..
Бежим. Не видно ни зги. Под ногами кочки, вязкая земля, ямы. Сзади отблески ракет, выстрелы, далекие голоса, и все отчетливее, все ближе собачий лай…
Впереди, на большаке Середина-Буда — Севск, раздается гул машин, вспыхивают яркие лучи автомобильных фар. Надо полагать, наперерез нам брошен заслон на автомашинах.
Поворачиваем в сторону и спускаемся в глубокий овраг. Под ногами вода и редкий камыш.
— Хлопцы, не могу больше… Передохнуть бы, — задыхаясь, еле выговаривает Максим Степанович.
Поневоле приходится остановиться.
— Где твое Подлесное? — спрашиваю старика.
— Ничего не знаю… На какой земле стою — не знаю.
Со стонущим воем неподалеку рвется мина.
— Погибель.. Погибель пришла… Что я вам говорил, — шепчет Максим Степанович.
— Не журись, отец, — успокаивает его Рева. — Ты только на меня надейся — не пропадешь.
Над головой вспыхивает яркая ослепительная ракета. На краю откоса со стороны Павловки вижу фашистскую цепь. Снова воет мина. Лай совсем рядом.
Максим Степанович шарахается в сторону и пропадает в кромешной тьме.
Бросаемся дальше по оврагу. Надо изменить направление: фашисты напали на след.
Поворачиваем влево и выбираемся наверх. Под ногами земля вспаханного поля, а позади стрельба, собаки, голоса.
Теряю всякую ориентировку…
Вдруг впереди раздаются взволнованные, почти истерические крики.
— Vorwärts!.. Zurück!.. Halt!..[1]
Мы чуть было не сталкиваемся с новой группой гитлеровцев. Очевидно, их испугали наши шаги, и фашисты растерялись.
Круто забираем вправо… Рядом — плетень. За плетнем темные силуэты хат. Оттуда бьют из автоматов.
В затухающем свете ракеты успеваю заметить одинокую хату в стороне от села. Позади ее блестит вода.
Стучу. Торопливые шаги. Открывает женщина. На плечах наскоро накинутый платок. Входим, не ожидая приглашения. Горит ночничок. Глаза у хозяйки удивленные, ничего не понимающие. Еще бы! Даже при тусклом свете наш вид необычен: грязь до ушей, по раскрасневшемуся лицу Ревы струйками стекает пот.
— Долго говорить некогда. За нами гонятся собаки…
— Собаки? — испуганно перебивает хозяйка. — Так это же ищейки. Они у нас в Благовещенске были. По следу приведут… Через болото надо уходить в лес. Тут рядом, — и женщина бросается к постели.
— Петро! Петро! — тормошит она спящего.
Петро поднимает голову и снова валится на подушку…
— Петро! — хозяйка рывком сажает мужа. — За товарищами немцы с собаками идут. Надо через болото перевести. По мосту. Ты знаешь…
Невидящими спросонок глазами Петро оглядывает нас.
— Спать, — говорит он сонным голосом. — Спать…
