— Товарищи, — молодым звенящим голосом, говорит она. — Враг топчет нашу землю. Враг убивает детей. Расстреливает близких. Жжет наши дома. Он хочет превратить нас в рабов. Нас — советских людей! А мы сидим на печи, хоронимся в лесах. Стыдно!.. Каждый, в ком есть хоть капля горячей крови, должен драться с врагом. Это вас партия наша зовет. Слышите — партия!.. Записывайте меня в отряд, товарищи партизаны.
Девушка подходит к столу и раздельно говорит:
— Мария Гутарева. Учительница. Член Ленинского комсомола…
К столу потянулись люди.
— Записывайте, товарищи…
— Меня запишите. Меня.
К столу подходит странного вида мужчина: командирская шинель, одна нога в сапоге, вторая в онуче и лапте. Тяжело опираясь на палку, он обращается к народу:
— Товарищи! Вы подобрали меня на поле боя. Вы залечили мои раны. Вы спасли меня от карателей. Спасибо вам за все. Я еще хожу с трудом, но больше не могу ждать. Иду в строй…
Он вытягивается во фронт и четко, по-военному, рапортует:
— Старший лейтенант Казимир Будзиловский, начальник штаба зенитного полка.
Подходит седобородый старик, который смотрел газету.
— Это Павлюченко, помощник Тишина, — кто-то шепчет мне.
Старик говорит, что ему перевалило за шестьдесят, но не таковский он человек, чтобы доживать свой век на печи… Да, он стал помощником старосты. А почему? Потому что хотел послужить народу: спасти колхозное добро, отвести беду от села. Сегодня он увидел партизан и понял, что может сделать больше. Он просит — нет, не просит, он требует, — чтобы его приняли в отряд.
Начинаю уговаривать старика помолчать — после собрания подробно поговорим с ним, но Павлюченко, очевидно, расценивает это как недоверие и с обидой в голосе заявляет:
— Вы что же, товарищи партизаны, полагаете, раз меня назначили помощником старосты, так уж я и тварь нестоющая?.. Пусть сам народ скажет, достоин я пролить кровь за советскую власть или не достоин?
Гул одобрения несется по классу.
Выхожу со стариком в коридор. Сразу принять его в отряд не решаюсь — все же он помощник Тишина, — и посылаю в Буду: пусть разведает, что делается в этом городе, и доложит нам. Мы сличим его показания с донесениями наших разведчиков и решим, как поступить дальше.
— Раз такое дело, товарищ командир, я сейчас же в Буду слетаю, — и старик идет запрягать лошадей.
Едва успевает уйти Павлюченко, как подходят ко мне двое молодых мужчин. Один из них небольшого роста, худощавый, в коротком полушубке, второй чуть повыше, с рыжеватой бородкой. Рекомендуются Кочетковым и Петраковым. У них уже собрана группа, есть оружие и патроны. Они просят принять их в отряд.
Отправляю их к Бородавко и снова возвращаюсь в класс.
Комната опустела. На столе тускло светит керосиновая лампа. Чуть поодаль стоит Пашкевич и та молодая женщина со следами горя на лице. Пашкевич держит на руках ее девочку и ласково поет:
Кажется, он забыл обо всем на свете и весь ушел в-эту наивную детскую песенку, в эту нежную ласку…
— Своих ребят вспомнил, Николай? — вырывается у меня.
Пашкевич мрачнеет. Молча передает он девочку матери и молча, не взглянув на меня, выходит из класса.
Неожиданно на улице раздается лошадиный топот и замирает у школы.
Кто это? Если полиция или фашисты — наши дозорные у околицы подняли бы тревогу…
Выхожу. У крыльца стоит высокая сильная лошадь, запряженная в добротные розвальни. Заметив нас, возница, сняв шапку, низко кланяется.
— Примите, товарищи партизаны, Машку. Добрая кобыла.
Оказывается, эта Машка еще недавно ходила в пулеметной тачанке. Ее подобрал колхозник Марчевский и сейчас передает нам…
— Товарищ комиссар! Из села идут вооруженные люди. Прямо к нам.
Это докладывает боец, стоящий на посту. И почти, тогда же из темноты вырастает Пашкевич.
Странный, необычный вид у Николая. Он подходит ко мне, словно на параде, медлительно-торжественной походкой.
— Принимай людей, товарищ комиссар, — говорит он..
Несколько мгновений Пашкевич стоит неподвижно. Его серые холодные глаза теплеют, Николай кладет мне руки на плечи и почему-то тихо, почти шепотом, говорит:
— Иванченко пришел… Пятнадцать кадровых вояк…
Ты понимаешь, что это значит?
Они уже подходят к школе. Идут попарно с винтовками, автоматами, пулеметами, патронными ящиками. Впереди шагает высокий, сутулый Иванченко.
Он стоит передо мной. Так же, как Пашкевича, его захватила торжественность минуты. Штатский человек, он не знает, что ему делать — то ли по-военному рапортовать, то ли попросту крепко пожать руку. В глазах этого большого, такого сильного человека почти детская растерянность.
Мы крепко обнимаемся. Раздается громкое «ура». Оно гремит в рядах пришедших людей. Ему вторят мои товарищи, выбежавшие из школы, колхозники, запрудившие улицу.
— Товарищ комиссар, можно вас на два слова? — раздается рядом тихий женский голос.
Передо мной незнакомая женщина. Вопросительно смотрю на нее.
