По пять-семь часов они собирали яблоки, груши, отыскивали в колючих зарослях помидоры — не разгибая спины, под нещадно палящим солнцем, но это стоило того! После работы — душ прямо на свежем воздухе, в осклизлых деревянных кабинках, обильный горячий обед и вперёд — в горы или на море. По общему решению отряда заработанные средства шли на экскурсии: Анапа, Новороссийск, Туапсе, но больше всего запомнилась Керчь — некогда столица Боспорского царства Пантикапей.
Маленький пыльный город на стыке Азовского и Черного морей, разделённый с материком проливом в честь самого себя. Белые здания, светящиеся в пульсирующем жарком воздухе и терпкий, до эскомины, вкус грецкого ореха на губах. Девчонки всегда держали при себе незрелые орехи, обтянутые сморщенной оранжево-зелёной кожурой и, перед тем как спрыгнуть с парома на берег, вспарывали кожуру зубами, а соком мазали губы, отчего те становились темно-коричневыми и долго не смывались. Если сверху их покрыть вазелином или гигиенической помадой, то устрашающая вампирская раскраска тут же превращалась в модный блеск, который был в сильном дефиците.
Но больше всего запомнились Аджимушкайские катакомбы — подземный город, спасший в Великую Отечественную войну от гибели сотни человеческих жизней. Инна осторожно ступала по мягкой, утоптанной множеством ног земле, с каждой ступенькой окунаясь в прохладную темноту и дыша часто и неглубоко, чтобы не пропустить жуткий холод в себя. Фонарик экскурсовода выхватывает из темноты комнаты-ячейки, пустые и заполненные старой мебелью: вот блиндаж с квадратным столом посередине и ящиком для телефона или рации, врытым прямо в стену, неподалёку остов упавшей с неба, но не разорвавшейся авиабомбы — в городе шли интенсивные бои, и для надёжности фашисты его периодически бомбили. Кучно и остервенело. Вот крохотная комнатка с металлической люлькой на изогнутых витых ножках. Здесь спал и просыпался чей-то малыш… Вокруг рассажены куклы со скорбно застывшими лицами и тряпочные мишки — дань памяти детей нынешних. Их почерневшие от времени улыбки превратились в страдальческие гримасы вечности.
Аджимушкай тронул Инну до слёз, но общее впечатление от посещения мемориала было другим. Она долго потом припоминала и анализировала ощущения, вынесенные на свет божий из-под земли… и вот спустя годы поняла…
Вода давно уже остыла, пена растворилась в ней, остались лишь редкие виноватые островки нелопнувших пузырьков. То ощущение было чувством покоя и защищенности. Да! Общность людей, сплоченных единым стремлением уцелеть. Ей тогда безумно захотелось очутиться там, среди них, поселиться в одной из ячеек, перезнакомиться со всеми, полюбить их и поддерживать, когда над головой рвутся снаряды и сыплется песок с потолка. Застарелый синдром "шифоньера", куда она пряталась всю жизнь от ненужных проблем и навязчивого общения. Очередной сюрприз подружки памяти.
39.
Выйдя из тёплой душноватой ванны, Инна вмиг замёрзла и покрылась противными мурашками. Дождь и ветер выстудили пустынные комнаты, отопление отключили ещё в начале месяца. Зябко кутаясь в махровую простынь, она пошла ставить полуночный чайник. Хотя какое там полуночный! Три часа, и утро стучится в окна, только хмарь на улице не спешит рассасываться. Короткая трель дверного звонка и свист "созревшего" чайника прозвучали одновременно.
Он шёл, шёл, шёл, и казалось, этой дороге не будет конца. Когда силы иссякли, а надежду победило отчаяние, упёрся в одинокую высотку на бывшем пустыре, окружённую свалкой, мёртвой техникой и новостройками разной степени готовности. В единственном окошке на третьем этаже мерцала лампочка в плетёном плафоне, и это было её окно, он знал точно.
Дверь препротивно скрипнула отсыревшей древесиной, Инна открыла её, натянув простынь до подбородка. В глазок не посмотрела. Зачем? Да и бесполезно — тьма, хоть глаз выколи. Поначалу она с регулярной тщетностью покупала упаковки лампочек и вкручивала их в патрон, для надёжности камуфлируя восьмисотграммовой банкой, а кто-то с регулярной тщательностью выкручивал и то и другое: банки шли на варенье, лампочки — в сортир. Чтобы, следуя указаниям профессора Преображенского, писать, не промахиваясь в писуар…
На резиновом коврике стоял Сергей Али-Мамедович, мокрый насквозь и с букетиком увядающих ландышей в кармане. Слипшиеся листики нелепо топорщились острыми кончиками, будто заранее извинялись за собственную неуместность. У ног Сергея виновато пялилась на Инну низкорослая собака с острой мордочкой и вывернутыми наизнанку локтевыми суставами передних лап. Шерсть вперемешку с грязью слоилась клочьями и капала на пол, но собака не стряхивала их с себя. Стеснялась.
Инна решила ничему не удивляться. Она отодвинулась, давая пройти гостям в дом, а те в свою очередь решили не испытывать её терпение и вошли: сначала Сергей, за ним робко кривоногая собака.
— Привет, — Инна сказала это шёпотом и улыбнулась ободряюще. — Значит так, я заварю крепкого чаю и пойду набирать вам… то есть тебе горячую ванну. Воду надо предварительно пропустить. Всё с себя снимай и бросай на пол…
