- Я Олег, - он воровато осмотрел площадку. - Заходи быстрее.
Он отступил, приглашая меня в логово, а я подумала, что, видимо, сильно приспичило товарищу, если так торопит - не терпится, наверное, хлебнуть свежей кровушки.
- Раздевайся сама, вешалка перед тобой, - сказал он, прокашлявшись и продолжая меня разглядывать. - Что будешь пить?
Я ожидала этого вопроса. И дураку было понятно, что он собирается меня подпоить снотворным или еще какой-нибудь гадостью, а потом уже изнасиловать, задушить, расчленить и вывезти за город. Или съесть - но это уже не суть важно. Мне даже было его немного жалко.
- Я не знала, что у вас есть, поэтому по дороге заскочила в ларек и купила своего любимого мартини.
И вытащила из пакета бутылку, украдкой наблюдая за его реакцией. Бедняга изменился в лице, губы скривились в недовольную ухмылку.
- Ты пьешь такую гадость? Спрячь и никому не показывай. В моем доме пьют только водку.
-Но...
- Никаких "но". Ты хочешь быть актрисой или нет?
- Хочу.
- Тогда слушай, что говорят.
Он повернулся и ушел в комнату, оставив меня наедине с бутылкой, которую я тупо разглядывала, держа в руке. Что ж, первый тайм он выиграл придется теперь пить водку с клофелином...
В огромной гостиной практически не было мебели. Здоровенный угловой диван в полкомнаты, журнальный столик с дымящейся в пепельнице сигаретой и какими-то бумагами, заставленная бутылками и фужерами стойка бара в углу у окна и театральные афиши вместо ковров на стенах. Олег сидел за столом и демонстративно открывал новую бутылку "Довганя". Видимо, делал это специально, чтобы я ничего не заподозрила, а на самом деле нашпиговал водку отравой с помощью шприца. Наивный, думает, я полная дура...
- Садись, выпьем перед началом. - Он впервые улыбнулся, и по моей спине пробежали холодные мурашки от его неестественной гримасы.
- Перед каким началом? - Я робко присела на краешек дивана.
- Не дури, Машенька. - Он разлил водку и придвинул мне один фужер. - Ты ведь все прекрасно понимаешь. Не так ли? Давай, твое здоровье...
И одним махом опрокинул в себя содержимое бокала. Я смотрела на него с изумлением и не верила глазам: он что, самоубийца? Но потом до меня дошло, что, видимо, перед моим приходом он принял противоядие и на него отрава не влияет. Жадно схватив сигарету, он глубоко затянулся и посмотрел на меня.
- Ты чего не пьешь? Ну-ка давай! И до дна, пожалуйста. В нашем деле без этого нельзя.
- Вы так думаете? - пожала я плечами. - Хорошо, выпью, если нельзя. Но только вы уж отвернитесь - я стесняюсь, когда на меня смотрят.
- Стесняешься, когда смотрят на тебя? - Он уставился на меня круглыми глазами и вдруг расхохотался. Да так громко, что я подумала, соседи сбегутся. Наконец, вытерев слезы, он качнул головой и проговорил: - Ну ты даешь, Машуля. А что ты будешь делать, когда на тебя смотреть будут миллионы? Нет, так не пойдет. Или пей, или проваливай.
- Так я уже выпила, - улыбнулась я, показывая фужер, который, улучив момент, незаметно опорожнила за диван.
- Да? - удивился он. - Когда это ты успела?
- Пока вы тут заливались. Ну так что, перейдем к делу? Что-то вы не очень похожи на продюсера...
- Даже так? - Он хитро усмехнулся. - А ты когда-нибудь видела живых продюсеров?
- Нет, - стушевалась я.
- Почему же тогда говоришь, что не похож? Впрочем, не о том сейчас парль.
- Что?
- Парль. Речь, по-французски. А теперь слушай, что я тебе скажу. Честно говоря, не ожидал, что ты окажешься такой красивой. Обычно в Интернете коря-венькие попадаются, а у тебя фактура что надо. Ты будешь главной героиней сериала...
- Какого сериала?
- Моего. Я задумал снять первый российский эротический сериал. Я даже нашел деньги и все прочее. Но в Думе эти проклятые недоделки все еще муссируют вопрос об эротике на экранах, поэтому с деньгами пока затормозилось. Вникаешь?
- Вникаю. Так я что, буду голой сниматься?
- Будешь, - твердо ответил он. - И не одна, а с мужиками. Тоже голыми. Правда, не всегда. К великому моему сожалению, цензура требует, чтобы герои иногда появлялись на экране одетыми. Интеллектуалы, мать их, пуритане, растуды их в качель, чистоплюи, ничего не смыслящие в настоящем искусстве...
Он опять налил и яростно выпил. Затем, закурив, продолжил:
- Но ничего, когда-нибудь они поймут, что человек по своей сути голый. Таким он рождается и таким должен жить. Обнаженность тела, души и мыслей - вот мой главный принцип в искусстве. Не должен человек стесняться самого себя. Если он боится выйти на улицу голым, значит, и мысли свои высказывать боится, душу свою прячет, а от этого все зло на земле. Усекаешь?
- Усекаю.
- Тогда иди вонв ту дверь и раздевайся, а я сейчас подойду.
