…Теперь можно только гадать, кто был предыдущим владельцем этого уникума. Ясно только, что был это человек осторожный и предусмотрительный, равно как и человек грамотный и хорошо понимавший, какое сокровище находится у него в руках. И в ожидании нелегких времен и дурных перемен он принял надлежащие меры — не без остроумия спрятал свою драгоценность: положил на небрежный обрывок старого конверта и сверху аккуратненько наклеил какую-то обыкновеннейшую Баварию, скорее всего, двадцатых годов выпуска, чтобы размером была побольше, а привлекательностью — поменьше… Простейший расчет: если кто-нибудь и покусится на коллекцию, то рядом с красивыми золочеными «альбомами Шаубек» кого заинтересует и соблазнит ботиночная коробка, набитая второстепенными марками, и тем более в этой коробке — невзрачный желтый пакет из-под фотобумаги «кодак»?..
Рассказывая всю эту авантюрную, в манере Луи Буссенара, историю, Тельман Иванович был проникновенен и откровенен настолько, насколько это вообще в силах человеческих. И вся его история, как это ни удивительно, была правдой, на редкость чистой, беспримесной правдой. За одним, впрочем, но довольно существенным исключением: не было желтого конверта в коробке из-под обуви. Не было его там. Он попал к Тельману Ивановичу каким-то другим образом. Совсем другим. И Тельман Иванович почему-то не пожелал рассказать, каким именно.
В большом и даже огромном кабинете (где все было огромное — кресла, электрический свет, стол, окна, занавешенные титаническими портьерами, портрет Ленина во всю стену) находились два маленьких человечка, похожих чем-то друг на друга: оба были серые, с редкими серыми волосами, зачесанными назад, со щеками, навсегда изуродованными оспой, только один из них спокойно стоял у стола и лицо его было неподвижно, а другой сидел тут же, у этого же стола, в гигантском кресле и весь, вместе с лицом, мучительно подергивался, словно кресло обжигало ему задницу. То ли встать ему хотелось руки по швам, то ли уменьшиться до нуля, вообще исчезнуть и оказаться в другом каком-нибудь месте, и мысли его так же лихорадочно и болезненно подергивались, как он сам. Он, разумеется, вглухую молчал и вообще старался не дышать. И молчал (долго, непереносимо долго молчал) второй человек — смотрел в простенок между окнами, в никуда, словно догадывался, что, посмотрев на человечка в кресле, может нечаянно убить его этим взглядом. Потом он сказал, тихо и почти неразборчиво:
— Есть мнение, что надо сделать хороший подарок нашему другу и союзнику господину Рузвельту. Мне сообщили, что он филателист. Занимается филателией. Это правда, товарищ Епанчин?
— Так точно, товарищ Сталин, — человечек в кресле поперхнулся и судорожно откашлялся. — Извините… И говорят, что — страстный филателист!
Наступила новая долгая, изнуряюще долгая, мучительная пауза.
— А что это означает — «филателия»?
— Собирание почтовых марок, товарищ Сталин. С целью их коллекционирования, а также…
— Это я знаю. Я спрашиваю: что само это слово означает — «фи-ла-те-лия»? На каком языке?
— Это греческий, товарищи Сталин. А перевод… как бы это точнее выразится… Буквально?
— Конечно. Лучше всего буквально.
— «Нелюбовь к почтовой оплате»… Наверное, так будет точнее всего.
— Как вы сказали?
— «Нелюбовь к почтовой оплате», товарищ Сталин. А еще точнее: «любовь к неуплате почтового сбора…»
Стоявший человек сказал с удивлением:
— Глупость какая-то… — он помолчал и добавил: — И вообще занятие глупое. Взрослый, умный человек, политик, а занимается глупостями. — Он снова помолчал. — А может быть, он никакой не умный? Может быть, все только считают, что он умный, а на самом деле — глупец?
И он засмеялся — тихо, весело и неожиданно, словно засмеялся вдруг известный всему миру портрет. И так же неожиданно снова помрачнел.
— А как вы думаете, советские марки у него в коллекции есть?
— Думаю, что есть, товарищ Сталин. Думаю, что у него очень хорошая коллекция советских марок.
— Все советские марки у него есть?
— Думаю, что нет, товарищ Сталин. Думаю, всех советских марок ни у кого на свете нет.
— Почему?
— Существуют редкости, которых всего пять-шесть штук известно, и даже меньше.
— Это хорошо. Это очень хорошо. Задача ваша определяется. Надо собрать полную коллекцию советских марок, и мы преподнесем ее господину Рузвельту. Как вы думаете, он будет доволен?
— Он будет в восторге, товарищ Сталин. Но это невозможно.
— Почему?
— Невозможно собрать полную коллекцию…
— Считайте, что это партийное поручение, товарищ Епанчин. Надо собрать. Срок — один месяц. Мы думаем, этого будет достаточно. Обратитесь к товарищу Берия. Он в курсе и поможет.
— Слушаюсь, товарищ Сталин, — сказал маленький человечек Епанчин, обмирая от ужаса.
