Фары выхватывают повороты серпантина, и каждый раз мне кажется, что вот сейчас мы точно улетим в пропасть, которую я не вижу, а скорее чувствую нутром. Дорога кружит фортели, и я не понимаю, вверх мы едем или вниз. Мне, на самом деле, все равно куда: я знаю, что я отдаляюсь от того места, где хочу быть, и еду домой. Если бы я мог, я бы заплакал от едкой горечи, что не могу остаться. Меня захлестывает такая обида, что я сжимаю зубы, чтобы не разрыдаться. Свет скользит по грубым контурамы гранитных скал, припорошенных серым в темноте снегом. Я слышу молчание этих камней, я чувствую немую насмешку над моей сдавленной слабостью, ведь когда из меня уже прорастет трава, эти камни будут нависать над таким же, как я, завороженно смотрящим в пропасть ущелья. Я получил в вену самый сильный наркотик в своей жизни, оказавшись в ледяном лабиринте сераков. Как тут говорят, «гора есть гора». Неповоротливый гигант Эльбруса накрывает тенью своей ледяной заботы живущих здесь. И это не про мои переживания и страдания. Это про них. Про людей.
Куртка на мне красная. Три года назад я взял ее, новую, у своего товарища на недельку и до сих пор забываю отдать – ему-то зачем такая куртка в Питере? Такой цвет, помимо своей несомненно вызывающей красоты, имеет еще один важный эффект: если где-нибудь тут я брякнусь без сознания или полечу, поскользнувшись на льду, окружающие не спутают меня с камнем и будут, проходя мимо, восхищаться красотой моей куртки.
Мы сидим на гладком плоском камне на высоте пяти километров. Солнце жарит, отражаясь от снега, с такой силой, что укрытые черными консервами очков глаза уже стонут от боли. Рядом со мной сидит, размахивая осетинским своим профилем, на котором выступом торчит гордый нос, Рафаэль, он же Рафик, он же Раф. Весь красный от жгучего солнца, он облокачивается мне на плечо и машет длинным тощим пальцем перед нашим случайным спутником, фотографом Васей. Вася рыжий и совершенно, по-арийски белый. Он несет на себе здоровенную камеру и постоянно фотографирует окружающий мир и нас. Мы делаем волевые лица и рвемся достать ледорубы. Вася просит нас делать вид, что мы не знаем о его существовании после того, как мы встаем в совершенно неестественные позы из фильмов про супергероев. Смеемся. Так хорошо, легко, что мы все время скалим зубы, сидя тут на длинном привале на своих рюкзаках. Погода просто «звенит», пот затекает мне под термобелье, я расстегиваю ворот и скалюсь на горящий диск солнца прямо надо головой. Вася яростно прыгает вокруг с фотоаппаратом, с риском для жизни скользя по вековому льду горы. Рафаэль, затянутый в армейскую куртку и штаны, для полноты картины натягивает шапку впритык к тёмным очкам, воздевает эту конструкцию в небо, демонстрируя гордый и непокорный нрав кавказского народа, и Вася наконец удовлетворенно щёлкает фотоаппаратом в последний раз.
Разговор, как и положено в таких случаях, идёт ни о чем. Такие вот случайные попутчики в горах могут оказаться кем угодно, и мы аккуратно приглядываемся друг к другу. Время обеда, мы достаем термосы, воду и садимся у рюкзаков. В кармане я нащупываю шоколадку, само воспоминание о вкусе которой вызывает у меня тошноту. Уже пятый день мы едим эти шоколадки, а потом, вечером, кашу или макароны. А я, если хотите знать, вообще сладкое не люблю. Рафик ломает пополам «Сникерс» и начинает грызть его, запивая чаем. Я уныло смотрю на свою шоколадку, уже предвкушая приторный вкус во рту. Естественно, начинается томное обсуждение, кто бы и что съел сейчас. Я обратил внимание, что обычно эти разговоры приходят после пятого-шестого дня монотонной рюкзачной еды. Завалившись почти на спину, я мечтательно рассказываю о своих гастрономических предпочтениях, Рафик руками показывает, какого размера фрукты и овощи он бы хотел съесть. Вася с умилением смотрит на нас и говорит об изысках казахской кулинарии. Слюна стекает мне по лицу, когда я нежно говорю, что вот прямо сейчас я бы хотел паштета с хлебом. Что я не ел этого уже лет пять, но вот прямо сейчас захотелось.
Вася недолго смотрит на меня странным взглядом и начинает копаться в рюкзаке. Пока Рафаэль разливает чай, Вася выкладывает прямо на снег две баночки из фольги. На них написано, что это паштет гусиный и паштет куриный. В повисшей паузе Вася жестом фокусника под наши застывшие взгляды достает половинку порезанного местного белого хлеба. Глядя на наши отвисшие челюсти, Вася начинает смеяться, запрокидывая голову, а я, словно не веря, разглядываю эти, столь неуместные тут, банки с паштетом. Потом Вася еще сделает самый удачный кадр – я ковыряю в банке ножом, жадно вылавливая остатки паштета, а Рафик смотрит в камеру, чуть приобняв меня в своей бесконечной братской заботе.
