Женя – это ледолазная веха. Когда я надумал выбраться и попробовать себя в этом спорте, все одновременно посоветовали одного человека. Посмотрев на его фотографии гигантских ледяных сосулек, я позвонил, мы быстро договорились о датах, и вот в восемь утра я уже жму крепкую сухую ладонь дочерна загорелого бородача. Мы засунули в «Ниву» рюкзаки и поехали «искать лед». Женя сосредоточен и спокоен, но я улавливаю его страсть к этому спорту, когда он начинает, оживляясь, рассказывать о том, как и куда он лазал, словно описывает любимую женщину. Женя подолгу тыкает в лед тяпками, руками и даже, кажется, прислушивается к нему. «А то уже не так холодно, она может вся целиком отвалиться от скалы», – доверительно сообщает он, решив, что это место нам подходит. Глядя вверх на тонны льда, я представил, в какой фарш нас покрошит, если все это обрушится острыми осколками, и сглотнул.
Сидя в кафе после пятичасового лазания до онемевших от холода конечностей, и свалив под ноги снаряжение, Женя потирает руки в предвкушении блинов и рассказывает о себе. Руки у него такие же загорелые, как и лицо, весь он сухой и крепкий, как почти все профессиональные альпинисты. Из хмурого бородача он превращается в теплого, доброго парня, живущего диковатой жизнью горного гида.
Он рассказывает, как работал в офисе, как жил в Москве. Как он понял, что город выжимает из него соки, и вот уже пятнадцать лет он ходит по горам, катается на лыжах, учит туристов и водит на вершины. Несмотря на его рассказы о тяжести бытия коммерческого гида, я вижу, что он неподдельно счастлив. Окончательно согревшись, Женя совсем расходится и упоминает своего приятеля, у которого совершенно отсутствует инстинкт самосохранения в горах. Он качает головой, описывая безумства своего друга. Я тоже качаю головой, сочувствуя таким непутевым товарищам. Под раскачивание наших голов Женя, рассудительный сторонник безопасности, вдруг радостно сообщает мне, что вот недавно на вершине Эйгера в Швейцарии в Женю ударила молния, когда он висел на стене и уже собирался спускаться. Так же со смехом рассудительный умница Женя в красках и лицах показал, как они плутали в непогоду почти без сознания, а потом швейцарские спасатели прицепили их крюком к вертолету и полетели, пока они болтались внизу на тросе. Я пытаюсь понять, какие же тогда фортели выкидывает его друг без инстинкта самосохранения, если все это для Жени – лишь веселые истории. Мы долго смеемся. В конце третьего дня, прощаясь, мы обнимаемся, будучи уверенными, что еще встретимся. Он живёт горами, как наркоман со стажем. Я же наркоман временный, но скоро поеду за дозой, и мы снова встретимся. С человеком, который сообщил мне, что ледолазание очень удобно тем, что если ты разбиваешь себе лицо, то можно просто прижаться им к сосульке, на которой ты висишь, и все онемеет и пройдет.
В самолете я смотрю на фотографию: мы сидим в касках под скалой, распаренные лазанием, льдом и солнечным днем. Я улыбаюсь, а Женя пытается смеяться, не вытащив изо рта недоеденное яблоко.
Руслан брит наголо и, хоть корни его идут из сванов и балкарцев, бороду он отрицает как материю. Поэтому выбрит он дочиста, пахнет вкусно и вообще представляет собой идеальный образчик кабардино-балкарского народа.
Я помню, как он орал мне в ухо, что высотный альпинизм не для меня, когда я, прибитый горняжкой и усталостью, не мог подняться на ноги за пятьдесят метров до вершины. Я помню до скрежета зубов сводящую скулы ярость, когда услышал эти слова, и, словно эту ярость впрыснули прямо мне в кровь, поднялся, и мы пошли. Я помню, как ветер набрал такую силу, что мы не могли растянуть флаг. Помню, как мы, будто черепахи, прижимались к склону, а вокруг выл со смехом и злостью ничем не сдерживаемый ветер, поднимая и швыряя в нас камни и лед. Мы, словно под вражеским огнем, ползли, цепляясь за землю зубами и ногтями. Помню, как Руслан, спустившись с нами до площадки, закурил, с сожалением жалуясь, что после каждого восхождения у него болит голова. А мы растеклись по земле, пытаясь отдышаться.
