Вечером, за снифтером того самого жуткого бренди, который так понравился лорду Пикерингу, я прочитал его последнее послание:
"Милорд, ни в чём себя не вините. Вы были более чем благородны по отношению к людям, которые виновны в смертях ваших мужчин, женщин и детей. Желаю вам успехов во всём и долгой жизни.
Я лишь сожалею, что познакомился с вами в столь невесёлой ситуации, и что наше знакомство было недолгим.
Если у вас когда-либо будет возможность проверить, в своём завещании я указал, что мой сын умер ещё до меня, и поэтому мой титул перейдёт не к его нерождённому ребёнку – я не очень хорошего мнения о вдове и не ожидаю, что она достойно воспитает моего внука или внучку. Как вам, наверное, известно, она отказалась даже попрощаться с мужем и свёкром. Поэтому титул мой переходит к моему среднему сыну, Эдварду-младшему. В мешочке находятся фамильное кольцо и два креста. Вы, конечно, вправе оставить их себе, как добычу, но если вы согласитесь передать моему сыну кольцо и нательный серебряный крест на цепи, с которым мой далёкий предок когда-то ходил с крестовым походом в Святую землю, я был бы вам очень благодарен. Второй же крест, без цепочки, который он привёз из Иерусалима, я хотел бы подарить вам на молитвенную память.
Прошу ваших молитв за упокой моей грешной души!
Ваш лорд Эдвард Пикеринг."
На следующий день погода была на загляденье – тепло, солнечно, и (что радовало бы меньше, будь наш корабль парусником) почти безветренно. Но настроение у меня было весьма поганым после всего случившегося, хоть я и понимал, что иначе нельзя.
На обед к себе я пригласил наших трёх "пассажирок" – хотелось понять, кому из них доверить завещание лорда Эдварда. Трапеза проходила в приватной обстановке, из моих людей со мной был лишь Саша и двое его ребят. Ринат отпросился – у него проходила встреча с ирландцами.
Я впервые получил возможность рассмотреть двух других женщин. Обе они были жёнами – уже вдовами – хозяев верфей, но на этом их сходство заканчивалось. Мэри Моррис была полной рыжеволосой особой с вечно хмурым выражением лица, а Элизабет Ричардс – улыбчивой, светловолосой и стройной. Как ни странно, именно она была беременной – об этом я узнал от Ренаты.
Обед поначалу не удался – миссис Пикеринг то и дело капризничала, мол, кормят нас не тем, это невкусно, то вообще невозможно есть, подайте мне хороший английский гэммон[53] или запечёное мясо. Но всё умяла до последней крошки, даже добавку. За обедом она только и разглагольствовала о своей тяжёлой доле, и о том, что её муж обрёк её на столь тяжёлую долю, а свёкр вне всякого сомнения лишил какого-либо наследства, "а мне ещё его наследника растить". Ещё она начала ныть, что ей не дают даже канарского.[54] Когда я мягко возразил, что вино повредит плоду, она с обидой ответила, что её мать пила вино, когда была ей беременна, "и я получилась на заглядение." Я вздохнул с облегчением, когда она, подмяв и десерт и сославшись на головную боль, отчалила в сопровождении охраны. Всё это время она на других смотрела, как на прислугу, и даже два раза делала им замечания, когда они пытались что-либо сказать.
Впрочем, миссис Моррис ушла вслед за губернаторшей – у меня сложилось впечатление, что для неё подобное обращение было в порядке вещей. А миссис Ричардс, когда дверь за той захлопнулась, улыбнулась и через минуту спросила:
– Милорд, вы ведь, наверное, пригласили нас не только для того, чтобы выслушивать сентенции губернаторской вдовы?
– Вы необыкновенно проницательны, миссис Ричардс. У меня к вам небольшая просьба.
И я объяснил ей, что ей делать с конвертом и мешочком.
– Сделаю, милорд. Я правильно понимаю, что об этом не нужно говорить моим товаркам по несчастью?
– Именно так. И позвольте передать вам кое-какие деньги – на расходы.
И я выдал ей шесть фунтов из казны "Белого медведя". Она взяла один и передвинула оставшиеся пять ко мне.
– Это слишком щедро, милорд.
– Возьмите. Вам придётся в первое время как-нибудь устроиться. Да и на ребёнка вам понадобятся деньги.
– Зря вы так, милорд. Вернусь к родителям в Йорк, они будут мне рады – и ребёнку тоже.
– Но до Йорка ещё добраться надо.
– Доберусь, не впервой. Тем более, ко мне сватались и другие, думаю, через два-три года я вновь буду замужем. А мистер Ричардс… когда напивался, он меня бил, за волосы таскал, а, бывало, и весьма непотребно со мной обходился. По нему я точно плакать не буду.
– Эх, надо было предложить вам остаться на Бермудах.
– Лучше так, милорд. Всё-таки я буду на родине. А от Сент-Джорджа у меня остались не самые лучшие воспоминания, уж поверьте.
Девушка, ничуть не смущаясь моим присутствием, стащила с себя платье, оставшись в полупрозрачной длинной рубашке, и сунула всё, что я ей выдал, под чашечки последней, сказав мне с робкой улыбкой:
– Там у меня потайной карман, и я, с вашего позволения, милорд, решила спрятать это до возвращения в кубрик, чтобы мои спутницы ничего этого не увидели.
