За одним столом полностью

Ну и дальше стала переводить. Как-то так слово за словом. Думаю-думаю, что бы это значило – и вдруг падает ответ, то есть само собой появляется в голове нужное слово. Сначала, конечно, очень это долго и мучительно было, да и перевела в первый раз коряво. Теперь всю жизнь допереводить буду, потому что разные жизненные ситуации открывают все новые ошеломляющие смыслы этих 11 строчек = 40 слов.

Так с этой молитвой и живу. Мне помогает.

Переводчик?

Но ведь и молитвой дело не обошлось. Началась страда, в самом буквальном – страдательном – смысле этого слова. Хотя страдания эти были такими сладкими! Просто уставала очень…

Короче, я стала записывать новый текст, о котором мне сразу было известно, что в нем 78 стихов. Стихов! А не слов и не строчек! И с первой строки я поняла, что записываю текст книги Иова. Только не тот, который всем известен, не канонический, а какой-то другой. А потом еще был текст, и еще…

Тогда, а это был уже 1995 год, я показала свои писания доктору А.А. Это, конечно, было вне сферы его интересов – он был далек от всяких молитв и религиозных текстов. Но меня поразило, как он, взяв в руки мой исписанный лист, переменился в лице.

– Ох! Это серьезно, это очень серьезно…

Вот все, что он тогда произнес. Но мне достаточно. И дело здесь не в моей гордыне: вот, мол, какие со мной чудеса происходят, вона я чего понаписала! Ей-Богу, тут ставки куда крупнее.

На каком-то этапе этой языковой истории я спросила у того, кто диктовал мне тексты:

– Кто я?

Он сказал:

– Переводчик.

Я удивилась. Никаких особых познаний в языках у меня не было. И спросила снова:

– С какого языка?

Ответил:

– Со всех.

Тогда я решила, что этого не может быть, что он смеется надо мной, что это ошибка моего восприятия и т.д. А что бы решил любой другой на моем месте? Ну, правильно. Если совсем честно, я тогда подумала, что у меня снесло крышу. Испугалась, даже перестала на некоторое время заниматься этим языком. А потом еще хорошенько подумала и решила: ладно, если мой разум выдает такую странную информацию, то почему бы не посмотреть, что в нем еще припасено. Санитаров позвать всегда успею. Тем более, что эти маргинальные занятия успешно вытесняли все депрессии и делали мою жизнь интересной и стремительной.

И вот, чем дольше я занимаюсь этим странным языком, тем больше понимаю, что нету тут никакой ошибки. В нем переплетаются корни множества человеческих наречий. Может быть, действительно, всех? Ему оттуда виднее.

Этот язык я долго называла heмa. Почему heмa? Потому что на каком-то этапе мне захотелось понять, как все это записывается. Оказалось, что буквами иврита, так что мне пришлось срочно выучить ивритский алфавит. Но в этом языке, помимо основных 22-х букв, есть еще 23-я – вот она-то и называется heмa=закрывающая. (Она здесь, вместо «heй» современного иврита, добавляется в окончания слов, которые заканчиваются на гласную.) Именем этой буквы я стала называть весь язык.

Однажды мой собеседник сказал, что мое имя на этом языке – Сафанат, что значит облако, туча, легкость, летучесть, легкие (в анатомическом смысле) и еще ясность. Тогда мне трудно было приложить к себе и само это имя, и все его смыслы, но теперь уже вполне ощущаю себя этим. Между данной родителями Ольгой и этой Сафанат ( ( потом встала еще Аллель )) – имя, которое я получила в Умани от раби Нахмана. Это имя привело меня в Израиль. Об этом расскажу отдельно¹¹.

Стихи

В тот же период обнаружила свои стихи. Именно обнаружила: писала их в разное время по случаю, складывала листы в папочку и забывала – а тут нашла и прочла. Прочла, как чужие, потому что за давностью лет потеряла с ними всякую связь. И увидела, что человек, писавший их – чистейшей воды мистик. И как я раньше этого не заметила?! То есть мой рационализм, которым я, надо признаться, тогда немало гордилась, периодически грешил мистическими вспышками. И эту «неправильную» продукцию стеснительно запихивал в стол, чтобы закопать ее среди прочих бумаг и забыть о неприличных своих порывах.

Вот кое-что из этого. И откуда только бралось?

Принцессе маленькой по случаю субботы

мы завязали новый белый бант.

Устроившись у дальнего окна,

она тихонько что-то напевала

и наблюдала, как сновали люди

и проносились мокрые машины.

Задумавшись, неведомо о чем,

она погладила пушистый кактус

и две колючки вынула из пальца

и снова посмотрела за окно.

Там сыпал снег. Один пустой троллейбус

рассыпал искры в воздухе вечернем,

запутавшись в поводьях проводов…

И белый бант растаял в простынях,

обласканный луны лучом случайным.

И сонной сказки призрачную нить

прервать уже не в силах утро…

                   1973

Как бабочка в рассветное окно,

Душа стучится в переборки тела.

Когда бы ни свеча, потухшая давно,

Давно б на волю улетела.

1980

Когда нельзя уже спросить

И некому уже ответить,

И навсегда захлопнул ветер

Калитку в глубине души…

Калитку, за которой сад

Был полон вечного движенья

И ласкового наважденья –

Там пахло детством невпопад…

Тогда душа моя двоится

И новой горечи полна,

В себя, как в зеркало, глядится,