— Ой, как вы это! Ты… — она засмеялась. — Нет, не ожидала… Может, что-нибудь еще? — Она вглядывалась в его лицо, и оно становилось все более родным, и она не знала, верить или не верить такому чуду.
— Это же здорово! И вы… И ты любишь стихи и знаешь? Боксер, железнодорожник!
«Сказать бы тебе, что балуюсь стихами, под чужим именем печатаю их в стенгазете», — подумал он. И с видом раскаявшегося грешника подтвердил:
— Да, и боксер, и железнодорожник…
— У тебя все впереди, — она рассмеялась. — Зачем такая обреченность и такая раскаянность? Все же впереди!
— Это не совсем так. Мне уже сколько?
— А сколько?
— Двадцать! Почти…
— Ох, как это много! — она притворно охнула.
— В четырнадцать-пятнадцать лет Лермонтов написал и напечатал много стихотворений, а к двадцати стал великим поэтом… Ну, хорошо, ладно. Вот после школы ты поедешь учиться. Так ведь? А я — работать. И — куда пошлют…
— И на этом, что, жизнь закончится?
Он пожал плечами. Да, в самом деле, закончится ли на этом вся его жизнь? В звенящей тишине, нарушаемой лишь далекими звуками города, помолчали, переживая текущий момент с звучащими в душе стихами, с разговором: закончится ли на этом вся жизнь.
— Как у тебя дела в школе? — сменил он тему.
Леночка сделалась грустной, встряхнула плечами, как будто ей стало холодно.
— Прошел «последний звонок», — вздохнув, объявила она. — Девчонки плакали. И мальчикам было невесело, и нежность объявилась в отношениях, и предупредительность. До чего жалко стало разбегаться, честное слово!
Олег представил было ребят-выпускников. Но школа ему представлялась плохо, не знал и не видел он ее семнадцатилетним. Думалось о техникуме, который он тоже заканчивал. Они же, группы-то, как сложились? Как семья! А Лешка Логинов им за отца. За старшего брата, в конце концов. Ну, как их теперь оторвать друг от друга?
— Олег, это хорошо, я рада, что вы такой, — Лена опять «выкнула». — Ну, хорошо, ну, и пойдемте сейчас… Пойдем. Тебе надо отдохнуть. Да и мне пора.
Она посмотрела на часы — у нее были часы! Возможно, подарок к окончанию школы. Она шла впереди, мост покачивался. Группа молодых парней, закатываясь смехом и громко общаясь, обогнала их, посторонившихся к одному боку, и шаги их скоро затихли. А за Олегом и Леночкой, как сама их надежда, следовал ясный месяц, освещая мощенную булыжником дорогу, деревянные домики справа и слева. Еще он высвечивал другой большой овраг впереди и то, что было дальше — едва ли не всю Старую Уфу: с ее весенними улочками, домами с глухими заборами, с воротами и калитками, с колодцами во дворах и прямо на улице.
— Приходи на Пасху, — она улыбнулась, — похристосуемся.
— Как это? — спросил он.
— Ну, как… Не знаешь, что ли?
Обдумывая это непонятное слово, он проводил Леночку до самого дома, как она ни отговаривала. И опять встретил их лаем Джульбарс, Леночка поговорила с ним через закрытую калитку. Протянула Олегу руку, он пожал ее и задержал на какое-то время.
— Знаешь, Лена, сегодня ты объявилась неожиданно. И так вовремя! И вся горечь у меня ушла.
— Ну, и хорошо, я рада, Олег. А сколько к тебе пришло друзей! Поздравить, проводить. Я даже позавидовала: нам уже так не собраться.
— Ну, не собраться! Будете еще фотографироваться, в кино пойдете. А потом — выпускной вечер.
— Но как подумаешь, что все это в последний раз — мурашки по коже…
Он отступил на шаг, погрозил одними пальцами.
— Не переживай, Лена. Все у тебя будет, как у всех. Или даже лучше. Вот и нам тоже скоро разбегаться. Но я все же надеюсь… надеюсь… что у меня останешься ты!
— Ох! — она прикрыла лицо руками.
И он застеснялся того, что стоит за этим сказанным. И торопливо простился.
«Ну, сказано, значит, сказано. Все равно когда-то надо было…» Он рассматривал подросшую уже на обочине дороги травку, заглядывал в палисадники и открытые окна. И так уютно ему показалось сейчас в этом городе, в этой лунной Уфе, умолкающей и замирающей на окраинах.
