Женщина вручила ей сберкнижку. И Вера с крайним изумлением узнала, что, расставшись с ней, Павел открыл счет на ее имя. По взносам она поняла, что он ежемесячно вносил деньги, которые считал себя обязанным давать на детей. Делал он это до последнего дня, хотя дети уже давно были совершеннолетними. Сумма накопилась внушительная.
— Я не имею права на это, — ошеломленно проговорила Вера. — У вас ребенок…
— Спасибо, не нужно, — быстро ответила женщина, — он позаботился о нас. Вот! — она вынула из сумки еще одну книжку. — Этот вклад завещан мне.
«Как плохо я его знала!» — поразилась Вера предусмотрительности ленивого, нераспорядительного Павла.
— Лучше его человека не встречала, — тихо заплакала женщина.
А Вера вспомнила, как в последние годы, когда работы становилось все меньше и меньше, заработок катастрофически падал, а Петька постоянно «сшибал с ног», она возмущалась равнодушием Павла:
— Ему дела нет! — с ожесточением говорила она Мусе. — Родной отец! Он знает, что с Петей плохо… Согласись, это патология — такое безразличие к собственным детям!
— Ты сама говорила, что он не имеет влияния на них, — возражала справедливая Муся. — И, думаю, что в этом виновата ты.
— Я никогда ни одного дурного слова…
— Ты его в грош не ставила, они чувствовали твое отношение, невольно заражались им. И вы так давно разошлись. А от материальной помощи ты сама отказалась.
— И, видит бог, он не настаивал! За столько лет ни разу не спросил, есть ли у меня деньги, не нужно ли помочь.
— Хочешь, я поговорю с ним? — предлагала Муся.
— Просить у него?! Ни за что! Голодать буду — не попрошу!
Это было одной из постоянно терзавших ее обид.
Узнав о сберкнижке, Муся взволнованно сказала:
— Вот видишь! Он был глубоко порядочен! Ты подумай, как деликатно, не рассчитывая на благодарность, он позаботился о тебе. Обеспечил до конца дней. И любил он тебя по-настоящему, а ты… — махнула она рукой.
— Последнее слово, которое он услышал от меня, — «прочухайся», — со стыдом призналась Вера.
Поезд тащился сквозь метель, часто останавливаясь на маленьких станциях и неуклонно приближаясь к Ленинграду. Два дня поездки становились прошлым, а настоящим — пустая квартира, пустая жизнь. Так не хотелось возвращаться, что у Веры мелькнула мысль: «А не выскочить ли на следующей станции, пересесть на встречный поезд…» Но тут же с присущей ей трезвостью сказала себе: «Не из поезда надо выскакивать, а из болотной жизни. Выскочить! Вырваться! Но как?»
Нет тяжелее борьбы, чем борьба с собой!
— Тебе нужно выйти замуж, — как-то сказала ей постаревшая, но не поумневшая давняя подруга Валька. — Ты еще…
— Невеста в самой поре! — оборвала ее Вера. — За полвека перевалило! Кому я нужна?
На своей женской жизни она поставила крест. Никто ей был не нужен. Даже Глеб.
После его женитьбы от него долго не было известий. Затем начали приходить поздравительные открытки к праздникам. Вера не отвечала. Они раздражали ее. Стертые слова поздравлений казались ей неуместными, оскорбительными, говорили о его полном равнодушии, гасили подспудно жившую надежду — вдруг он все-таки не сможет без нее, порвет там, прилетит…
Потом пришло письмо, теплое, дружеское: «…у меня родился сын. Назвал его в честь твоего — Петей. Уж очень твой хорош! Теперь у меня тоже двое. У жены дочь от первого брака, очень серьезная девочка, мы с ней ладим…» Кончалось письмо просьбой: «Отзовись! Подай голос! Помнишь, ты так говорила Чипу?»
Тут уж пришлось ответить. Вера поздравила его с «многодетностью», коротко рассказала о себе и, между прочим, сообщила, что Таня скоропалительно вышла замуж, махнула крылом и отбыла на «край географии». Закончила она разрешением: «Будешь в Ленинграде — подай голос!»
Вскоре снова пришло письмо из Горького. Вскрыв его, она обнаружила фотографию молодой миловидной женщины, смотревшей вызывающе-самодовольно. Недоуменно повертев фото, Вера на обратной стороне прочла: «Надеюсь, теперь вам будет понятно, что больше писать моему мужу не следует».
«Что за чушь! — обозлилась Вера. — Зачем она это сделала? Полюбуйся, как я хороша?» Она нашла письмо Глеба и увидела, что обратный адрес указан заводской. А она-то не обратила внимания. Написав прямо на фотографии: «Что сей сон значит?», Вера вложила ее в конверт и отправила Глебу на заводской адрес.
Этот незначительный эпизод оставил горький осадок: Глеба (ее Глеба!) так взнуздала эта самодовольная женщина, что он даже не смеет получать письма домой.
Глеб моментально отозвался. Он извинился за нелепый поступок жены, объяснил, что перед регистрацией счел необходимым рассказать ей о своих отношениях с Верой и с тех пор жена дрожит при одном ее имени. Она взяла с него слово, что, приезжая в Ленинград, он не будет видеться с Верой, и ему пришлось пойти на это — жена была в положении и он не хотел волновать ее. Тем не менее он просил Веру хоть изредка писать ему, разумеется на завод. «Ты понимаешь, что мне небезразлична твоя жизнь, как, надеюсь, и тебе моя».
«С меня хватит! — решила Вера, разрывая письмо. — Его жизнь мне понятна — попал под каблук, а без моей — обойдется».
