Окончив школу, Римма, ничего не сказав дома — она крепко помнила горечь первой неудачи, — пошла на экзамен в Театральный институт. Когда она встала перед экзаменаторами и радостно улыбнулась им, а в глазах запрыгали веселые чертики, экзаменаторы тоже заулыбались (беспрецедентный случай!) — нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Ей предложили прочесть басню. Она смешно показала легкомысленную стрекозу, а в муравье спародировала свою мать — ее медлительную походку, манеру назидательно цедить слова. Это был совсем не крыловский муравей, но кто-то очень живой, подлинный.
«Стрекозу» решено было принять. «Занятная девчонка, — говорили члены комиссии, — что-то в ней есть».
В институте Римму тоже полюбили и студенты и преподаватели, по всем предметам дела у нее шли хорошо, кроме основного — актерского мастерства. В конце второго курса она висела на волоске и, вероятно, была бы отчислена, если бы мастер их курса внезапно не уехал на ответственную и длительную съемку. Его заменил старший преподаватель, то ли пожалевший Римму, то ли все-таки веривший в нее, и до возвращения мастера она успела перейти на третий курс, а с него уже не отчисляют. Римма объясняла свои неудачи «разрывом внутренних и внешних данных».
«Мне не хватает пятнадцати сантиметров росту, — с обидой говорила она, — и пяти миллиметров носа». Недостаток роста она пыталась восполнить, взгромоздившись на высоченные каблуки, с носом же дело было непоправимым.
У нее по-прежнему было много поклонников. Ее постоянно приглашали в Дом искусств, в Дом кино, на просмотры в театры, на домашние вечеринки и даже в рестораны. Она всюду охотно бывала, веселилась, до упаду танцевала, пародировала присутствующих, на любой вечеринке становилась центром, душой компании. Почти каждый вечер ее не было дома. Наталья Алексеевна возмущалась, но выговаривала не ей, а Марии Леонтьевне.
— Что это за жизнь — сплошной праздник! — негодовала она. — Вот твое прекрасное воспитание: двенадцать часов ночи, а девочки нет дома! Ты понимаешь, чем это может кончиться?
— Выйдет замуж, родит ребенка и засядет дома — вот чем кончится, — спокойно отвечала Мария Леонтьевна. — Пусть веселится, пока весело. Ничего дурного с ней не будет, она девочка с головой.
И действительно, хотя кудрявая Риммина голова слегка кружилась от успеха, но она никогда не теряла ее. Нутром чувствовала дурных людей, нечистые намерения и со смехом, шутками отходила в сторону. На вечеринках могла выпить глоток легкого вина, на большее ее уговорить было невозможно, — ей и без хмеля весело. Иногда ей кто-то нравился, но все равно близко к себе она никого не подпускала.
— Неужели я никогда не влюблюсь? — огорченно спрашивала она подруг, выслушивая их захватывающие рассказы: любовь, измены, ревность — кипучие страсти!
После окончания третьего курса группе их ребят предложили поехать со студентами Консерватории на две недели обслуживать железнодорожные узлы Ленинградской области. Управление дорог давало вагон, в нем они должны были и передвигаться и жить.
Римма с двумя однокурсниками срепетировала маленькую смешную пьеску. Она играла пожилую затурканную врачиху, которая все забывает, путает, принимает здорового за больного, находит у него множество болезней… Играла она, разумеется, свою мать, даже стащила ее старые очки с разбитым стеклом. Получалось у нее так смешно, что поначалу партнеры не могли репетировать, — начинали хохотать, говоря:
— Ну тебя! Ты бы на экзаменах так играла, на тебя бы одни пятерки сыпались.
С консерваторцами Римма и ее товарищи встретились только в вагоне. Поездкой руководил Борис Шарапов — молодой пианист, весной окончивший Консерваторию и оставленный в аспирантуре. Высокий, худой, с умным нервным лицом и ироническим взглядом, он, знакомясь с ними, внимательно рассматривал каждого сквозь роговые очки, записывал репертуар.
Увидев его, Римма почувствовала толчок в сердце — почему, она не знала, просто сильно забилось…
Когда очередь знакомиться дошла до нее, он иронически поднял бровь, втянул щеки и, разглядывая ее с высоты своего роста, с недоумением проговорил:
— Не знал, что в ваш уважаемый институт принимают из детского сада.
Римма вспыхнула, моментально очень похоже изобразила его и с его же интонацией ответила:
— Меня приняли непосредственно из яслей, — и в доказательство показала ему язык.
Кругом расхохотались, Борис тоже посмеялся, а затем, став серьезным, произнес краткую «тронную речь»: поездка — не развлечение, поэтому железная дисциплина, работать без халтуры, романы отложить, ни капли спиртного — сухой закон! За малейшее нарушение — немедленная отправка в Ленинград.
И через несколько дней привел угрозу в исполнение. Как всегда внимательно осматривая «вверенное ему поголовье», он вдруг подошел к консерваторцу-басу, сказав: «Что-то у тебя испортилась фигура», велел распахнуть пиджак и вытащил четвертинку водки, открыл ее и на глазах замерших студентов не спеша вылил содержимое за окно, а бутылку вручил владельцу:
— На добрую память о поездке, — и непреклонно добавил: — Собирай вещи.
