«Она скорбела несравнимо больше других». «Ей не выдали нужных инструментов для строительства реальной жизни, подумала она, в том-то и загвоздка. Ей выдали жестянку мясных консервов и щетку для волос: „Вот, держи“». «Пустота так же соотносится с душевными муками, как лес — со скамейкой» (это, естественно, из учебных тестов на логическое мышление). «Она посмотрела на Джо. Любой уговор в этой жизни приносил с собой грусть, сентиментальную тень, потому как оказывался лишь сам собой и ничем другим». У рецензента появляется искушение вымостить одними цитатами путь через эту эмоциональную территорию, где женщины, бойкие или, во всяком случае, иронично мыслящие, связываются с более медлительными, в общем-то неплохими, но в конечном счете бесперспективными мужчинами. Жизнь постоянно отказывает таким женщинам в сюжете, или в достаточно крупной роли, или не разрешает накладывать столько грима, чтобы в кордебалете их было не узнать. Любовь? Любовь, оказывается, — это «бесполетная птица-дронт», и ее изъяны не становятся менее болезненными от того, что хорошо знакомы. Когда библиотекарша Дона (само ее имя — анаграмма слова «одна») уличает возлюбленного в интрижке на стороне, оправдания его столь жалки, что отдают нытьем: «Прости… Это такая штука, как в шестидесятые годы…» Симона, одна из наиболее стойких героинь, полагает, что любовная связь — это как еноты у тебя в печной трубе. Что бы это значило?
«
На периферии некоторых рассказов обитает настоящая трагедия (у одного ребенка — фиброзно-кистозная дегенерация, у другого — синдром Дауна), но в центре оказываются перипетии — горькие, время от времени подслащенные — уроженки Среднего Запада в возрасте за тридцать. Более суровый критик, развалясь в кресле первого ряда, как театральный продюсер на просмотре актеров, может не выдержать, ткнуть пальцем и рявкнуть: «Достаточно, а что вы еще умеете?» И Лорри Мур покажет. Следующие два сюжета изложены с позиций мужчин (чтобы развеять наши сомнения): желчный банкет в академической среде («Альберт дает общие указания, куда кому садиться, чередуя мужское начало с женским, как в именах ураганов») и роуд-стори, в которой слепая женщина-адвокат и маляр-лузер продираются сквозь американский Юг. Рассказы, написанные с этих позиций, оказываются более холодными («В нем была прагматичная жилка, настолько резкая и глубокая, что окружающие расценивали ее как здравомыслие») и побуждают к более широкой экстраполяции.
Прежде чем рисовать своих птиц, Одюбон, напоминают нам, их убивал. В этом сборнике немало бесприютных птиц, которые бьются в окна, стучат клювами по обеденной тарелке, бесполетно воплощают любовь. Теперь они ненадолго выходят, переваливаясь, на передний план, когда парочка путешественников посещает знаменитый утиный парад в отеле «Пибоди», что в Мемфисе, и наблюдают, как «эти богатые, везучие утки» проходят по красной ковровой дорожке от фонтана в вестибюле к лифту. И на что указывает эта изнеженная жизнь? На то, что все прочие птицы мира — все эти изможденные чесоткой ястребы, неприкаянные куры, тупые квочки — будут жить изнурительной, злосчастной жизнью, мотаясь на юг, на север, туда-сюда, в поисках пристанища.
Самой мрачной тональностью отличаются три последних рассказа, освещенные яркими истинами, от которых можно сойти с ума. Измученная женщина, переживающая ремиссию онкологического заболевания; младенец, больной раком; женщина, случайно убившая ребенка и укрывшаяся во внезапном браке. Однако в стране Мурландии брак, по свидетельству выживших, никогда не был тихой гаванью. «Ключ к брачным узам, — заключила она, — состоит в том, чтобы не принимать их всерьез». «Брак, чувствовала она, это, в общем-то, прекрасное начинание, только его почему-то никогда не бывает „в общем“. А бывает он исключительно в частности». Брак, замечает другая героиня, это институт, институт психиатрии. По поводу онкологии: как не вспомнить рассказ, давший заглавие последнему сборнику Мур и повествующий о том, как женщине сообщают, что родинка, удаленная у нее со спины, показала предраковое состояние. «Предраковое, — повторяет она. — Это примерно… как жизнь?»
