Человек закрыл глаза — проверить, не сон ли? Нет, женщина осталась по ту сторону век, в реальности. Открыл глаза. Она опустилась рядом на колени, растрепала волосы над лбом:
— Пробуждайся, Дан! Вставай, соня.
Жесты, слова, голос — все знакомое, щемяше-милое. Он сел, упираясь руками в песок, глядел вовсю: густые серые волосы, собранные сзади, чистое лицо с чуть вздернутым носом, сросшиеся темные брови (он знал: когда она не улыбается, они будто сведены в тихом раздумье); округло-точные линии тела, рук, плеч.
— Ксена?!
…Он не связывал индексовое имя Алимоксена 33/65, узнанное в справке ИРЦ, с женщиной, которой грезил. И вот — вырвалось, связало само.
— Ксена, ты — есть?.. — Он встал на ноги.
— Я есть, — просто ответила она, глядя снизу, — ведь я и была, никуда не девалась. А ты — есть? Ты — Дан?
Он шагнул, поднял и обнял ее. Руки в самом деле были теплые и сильные. Он испытал миг яркого, как вспышка, счастья, когда целовал глаза с пушистыми ресницами, губы, шею. Но тут ожгла мысль: значит, все — не бред?! Он отстранился.
— Постой… я не Дан. Я — Берн? Аль?.. Не знаю. Я будто родился. Ни в чем не уверен. Я — Дан, пусть… — Он испытующе взглянул на женщину; она стояла, опустив-руки. — Скажи, что случилось с Даном… со мной, со мной! Что произошло там с… с нами — на Одиннадцатой?
— Ну… ты же сам знаешь. Залетел слишком высоко, отказали биокрылья. Судороги в них получились от избытка кислорода… Упал на «нож-скалу», разбился. Я отыскала твою голову. Сохранили ее в биоконсервирующем растворе…
Голос Ксены звучал по-ученически неуверенно, просительно. Она будто уговаривала его согласиться с тем, что говорит. И это прибавило уверенности ему. Он шагнул, взял ее за плечи:
— Не отказывали у меня биокрылья! И судороги были не в них — во мне. Парализовалось тело, я же тебе радировал. И не потому все это, что высоко залетел, избыток кислорода. Это сделали Амебы!
Никогда он не видел, чтобы человек так пугался. Лицо женщины посерело, зрачки в остановившихся глазах сошлись в точки. Он почувствовал, что ее трясет.
— Что с тобой?
Она прижала похолодевшее лицо к его щеке, зашептала умоляюще и сбивчиво:
— Там не было никаких Амеб… никаких Высших Простейших.
— Я не говорил о Высших Простейших! — торжествующе перебил он.
— И не надо говорить… Там не было никого. Пустая планета, почти безжизненная, только микроорганизмы… И в воде ничего не было. Не надо об этом, Дан. Они… я не знаю как, но отомстят и здесь, убьют тебя снова. Они в нашей психике, понимаешь? Не было там ничего: ни живого моря, ни домиков…
— Я не говорил о домиках, о море! — у него необыкновенно сильно колотилось сердце. Уверенность росла: значит, все — не бред!
— И не надо говорить, не надо помнить, Дан, милый! — молила она. — Они достанут нас и здесь… по иным измерениям, понимаешь?
Он начал кое-что понимать. Взял лицо Ксены в ладони. В ее глазах стоял синий ужас.
…Ей было трудно сейчас, невероятно трудно. Она даже жалела, что прилетела сюда.
Просто хотелось покончить с той историей, с чувством вины (непонятно в чем и перед кем) и страха (непонятно чего), очиститься и вернуться к Арно. Но получилось другое: отыскав на островах дельты Нила этого человека, увидев его в жалком положении, скорчившегося на песке, она — просто чтобы приободрить — назвала его Даном… и пробудила Дана! И сразу началось страшное, болезненное: чужие глаза с чужого лица смотрели на нее взглядом Дана — проникающим в душу, требующим всю правду о том, о чем она не хотела помнить.
Ксена не знала, что Дан в Берне начал пробуждаться давно; ситуация, в которую, как ей казалось, она попала по своей воле, была на самом деле неотвратима.
— И ты… уничтожила записи, съемки, анализы? Записала и сняла то, что они показали и подсказали, да?
Ксена часто закивала, попыталась спрятать лицо.
— А мозаичные шары памяти той Амебы, что с ними?
— Не знаю… я ничего не знаю, Дан! — Она вырвалась, отошла.
— Что же вы с нами сделали, а?.. — Он опустил голову, смотрел, сжав кулаки, будто сквозь Землю.
Этот миг, вероятно, и надо считать точным концом существования Берна, полным вытеснением его пробудившейся личностью астронавта. Настолько полным, что восстановилась свойственная лишь бывавшим в дальнем космосе чувственная галактическая ориентация. Именно поэтому он сейчас смотрел вниз, сквозь Землю, на находившийся по ту сторону планеты в созвездии Орла Альтаир.
Личность есть отношение. Отношение переменилось — изменилось все. Возродившаяся личность Дана восстанавливала и наращивала свою цельность, подгребала к себе все факты — ставила на свои места:
это ему, Дану, его мозгу трансплантировали несовершенное, изуродованное обезьянолюдьми тело незадачливого пришельца из Земной эры…
для того чтобы преобразовать в машине-матке в соответствующее его, Дана, личности и астронавтическим качествам; соответственно и…
период блужданий-путешествий Берна был, собственно, периодом освоения, обживания им, Даном, своего нового тела — периодом «запуска».
