Отец познакомился с мамой в Москве, когда его забрали в аппарат Совмина СССР. Под его уральским напором, подкрепленным аппаратным всесилием, она сдалась уже через полтора месяца. Они поженились. Мама к тому времени только-только окончила театральный, но уже считалась молодым дарованием, восходящей звездой на советской сцене. Думаю, если б она тогда хоть раз снялась в кино, фамилию Скворцовой помнили бы до сих пор. И, надо отметить, все шло именно к этому. В те два безоблачных года их совместной жизни у нее было несколько крупных, заметных ролей в театре, и кто-то из будущих классиков кинорежиссуры уже отобрал ее кандидатуру на свое эпохальное, ставшее в дальнейшем золотым фондом.
Сняться у мэтра она не успела. Случилась история, которая казалась дикой даже в те бескомпромиссные времена, – бросить чиновного мужа, за руку здоровавшегося с самим Брежневым, оставить театр и кино, не считая таких мелочей, как четырехкомнатная квартира в центре столицы и дача в совминовском поселке, и уехать в Сибирь с любовником. Сам классик объектива, любвеобильный как фавн, назвал артистку Скворцову «чокнутой декабристкой».
Мама влюбилась. С первого взгляда и без оглядки влюбилась в молодого художника-авангардиста. Встретила его на какой-то литературно-театральной тусовке, куда один из столичных мастеров кисти притащил подающего надежды сибиряка, и поняла, что дня без него больше не проживет. Чувство было взаимным, художника тоже можно понять – сама Скворцова, почти звезда, девушка-мечта-всех… Больше они не расставались. Уже через сутки катили вдвоем на поезде в далекий заводской городок, где снег черный от промышленной копоти, а сразу за окраиной начинаются седые сопки.
Отец узнал о бегстве жены на работе и первый раз в жизни оказался на больничной койке. Сердечный приступ.
С художником мама прожила несколько месяцев, не больше. Однажды она ушла в магазин, а он в припадке белой горячки выкинулся с пятого этажа, где располагался их однокомнатный рай. Я не видел его картин, их, по-моему, никто не видел, поэтому не могу судить, насколько он был талантлив, но пил художник точно как гений.
Похоронили скромно. Его белогорячая смерть, куда более понятная землякам-заводчанам, чем авангардная живопись, не стала событием даже в районном масштабе. В сущности, он был совсем неизвестным. Нет, я не злорадствую, поймите правильно, как сказал в свое время мудрый спартанец Хилон: «О мертвых – или хорошо, или ничего, кроме правды». Пусть в современной интерпретации выражения ключевое слово многозначительно выпало, но ее, правду, я и рассказываю.
Так кончилась мамина любовь. Через некоторое время в городке появился большой начальник, человек-гора из Москвы, сгреб обессилевшую женщину в охапку и увез. Мои мама и папа снова оказались вместе. Он продолжал любить, а ей тогда было все равно куда. Они с отцом даже развестись не успели, по закону все еще оставались мужем и женой.
Потом я родился. Не от художника, не ищите здесь никакой мелодрамы. Согласно выведенной мной впоследствии хронологии, между его смертью и моим рождением прошло несколько лет.
Конечно, о наличии в семье некой тайны, неприкосновенного пятна из прошлого я, как и всякий смышленый ребенок, пронюхал довольно рано. Но сложил все в единое целое лишь годы спустя. В семье те события предпочитали не вспоминать, хотя забыть наверняка не могли. Да и как забыть? Впервые мой могучий отец, искренне веривший, что человеку социализма подвластно все – климат, космос, вращение рек – столкнулся с неодолимым. Почувствовал, что есть такая штука – судьба, способная легким щелчком сшибать любые амбиции. Кстати, именно эта история остановила его карьерное восхождение. Якобы кто-то из главных партийных бонз пошутил, мол, мы думали, что он уралец, кремень, одной ладонью подцепит, второй – прихлопнет, а ему смазливая актрисулька рога навесила. Сказал глупо, зло, по существу, ничего не сказал, но шутку с верхов приняли как руководство к действию. Отца перестали двигать. Я знаю, он потом много раз просился из аппарата снова в директора. Хотя бы на самый захудалый завод – он его вытянет. Лишь бы самостоятельное дело – простор, масштаб, воздух. Не отпускали. А он как солдат партии, ослушаться не мог, разумеется.
Мама, опомнившись от любви (или – похоронив любовь в глубине души, переболев ею – кто теперь знает?), впала в другую крайность. Ударилась в самоуничижение, если не сказать – в самоедство. Она одна во всем виновата – и в измене отцу, прекрасному, сильному, великой души человеку, и в смерти запойного гения, способного потрясти мир шедеврами живописи. Ведь знала же, что художник на пороге очередного приступа, могла не пойти тогда в эту треклятую булочную. Но – пошла, и дверь заперла снаружи, а у него – разразилось… Вообще, она приносит людям одни несчастья. Женщина-беда! Так что самое лучшее, самое правильное для нее – стать безголосой тенью за спиной законного мужа.
