Во-первых, странно увидеть исправного, здорового мужчину и не в летах, а не в армейском – в затертом тугом плаще, в темной кепке.
Во-вторых, вроде не бомбят, не обстреливают, а суета, напряжение, беспокойство и сумрак роятся по усадьбам, по избам при его приближении. Кто ж такой?
– Ценный человек, – хмуро пояснил старичок. – Наденет белый халат, и бык ему подчиняется. В штатской одежде не подходи.
Но это одна сторона полезной деятельности ветеринара. Другая связана с запретом по району всякого убоя приплода рогатого скота, овец, свиней, принадлежащего как колхозам, так и лично колхозникам, единоличникам, рабочим и служащим, поскольку большой ущерб нанесен войной общественному животноводству. И теперь этот человек в немалой степени вершитель многих судеб. Случись падеж, или травма, или хворь, или еще какая напасть, мало того горя хозяевам, еще жди, что тебе за это будет, как взглянет ветеринар. Сказано: привлекать к строжайшей ответственности да по нормам военного времени.
Фамилия этого человека – Кабанов, и за его подписью немало скопилось актов в сельсовете, что у нас в избе за дощатой, не дотянутой до потолка перегородкой.
Сегодняшнее появление в деревне Кабанова завершилось следующим актом:
«1942 года 22-го мая.
Составлен акт на предмет вскрытия трупа павшего теленка у Ефимовой Марии Михайловны в присутствии дипутата с/с тов. Антонова В. И., возраста 1 м, пол телочка коковая пала от плохова питания вбольшом количестве и 2-е несвоевременно заявлено вет. ф. о помощи коковая была б устранена без ущерба. Было заявлено предсмертно посредством уколов и вправления грыжи теленок жил 3 дня. Но так было сращение пятли кишки с соединительной оболочк. и воспаления брюшины дело безнадежное…»
«23.5.42. В течение ночи редкий арт. – минометный огонь и ружейно-пулеметная перестрелка».
Секретарь сельсовета – миловидная Тося. Работа чистая, не тяжелая. За то свекровь ругает ее «дворянка». И едко так о ней: «Тоська, водворянившись, сидит-посиживает на заду, хоть ты что».
– Православные! Навались! – крикнул доброхот боец, помогавший толкать застрявшую машину. – И начальники тож!
К секретарю сельсовета Тосе поступают справки о смерти человека. Вот одна из них. Выдана непосредственно самому… покойнику:
«Справка. Дана настоящая Васильеву Егору Васильевичу, что он действительно болел крупозным воспалением легких с 26.III.42 по 4/IV42 года и лечился в Морьинской амбулатории, у м/ф Быковой.
Скончался 4/IV. 42 13 час.
К чему заверяю
м/ф Морьинского пункта М/ф Быкова
4/IV 42 г.».
Вот так, не мудрствуя и безо всяких там церемоний.
«Акт о смерти Загораевой Прасковьи Ивановны в возрасте 75 лет», «от преклонных лет померла. Со стороны издевательств не было. В чем и расписуемся
Семенова, Макарова, Романова».
Наша листовка, рифмованная:
– Ишь как ласково напели, – сказал старшина, слушая непонятные немецкие слова. – А ты, – сказал мне, – лучше гаркни им в рупор: «А ну отъерзывай!»
Наша армейская:
Как животворно начало лета. Особенно после такой тяжелой зимы. Кажется, все предвещает только хорошее. И каждый день по-особому полнокровен. При всем том это – день войны.
Перевожу немецкие статьи, обращенные к солдатам: «На то была воля провидения… Чувство дружбы создает единство нации», «Любой немец по своим биологическим данным неизмеримо выше любого другого…»
И секретный циркуляр хозяйственного штаба германского командования на Востоке:
«1… Немецкие квалифицированные рабочие должны работать в военной промышленности; они не должны копать землю и разбивать камни, для этого существует русский».
– Кто жить не умел, того помирать не научишь, – говорит о немцах женщина, выбравшаяся из Ржева с детьми и примостившаяся у людей здесь, в деревне. – Немцы ужасные трусы. Сидят обедают, или вечером бомбят – под стол прячутся. Даже смешно. «Матка, ляхен? Дом капут, матка тод!» Мол, чего смеешься, дом капут и саму убьют. А я: жарче! жарче! – призываю.
Она же о своем меньшом, который бессменно на руках у нее:
– Как старичок был. Изнеможенный скелет. Здесь так хорошо его подняли, так помогали, хоть у самих такая нехватка.
