– Конечно, – говорит Латков, – крепили на совесть, забутовка полная, рамы, как гвардия, стоят… вот где-то в этом месте меня чуть породой не присыпало. Помнишь, Котов, как бурки отпалили, я и полез ремонтину ставить…
– Не помню, – отвечает Котов, чтобы позлить Латкова, хотя отлично помнит этот случай.
Он поворачивает к Новикову свое худое, злое лицо и говорит с одышкой:
– Вишь, я думал, сжатый воздух соседу подведут, а трубы даже по коренной не прошли, и не видно, чтобы подвели ни на поверхности, ни на рудничном дворе. И соседям плохо, и нам ерунда.
Новиков отвечает ему:
– А, замечаешь.
Но Котов только нахмурился. Ему казалось, что не тем делом пришлось ему сейчас заняться: заведовал он приемным пунктом в конторе «Заготптица», вел конторскую запись и в шахту попал… Вот Девяткин, тот до войны был рабочим на галалитовой фабрике, точил корпуса для вечных ручек, потом на заводе пластических масс прессовщиком работал, штамповал технические детали. Кадровый рабочий, и тоже ведь в общежитии сказал:
– Ка-ак посмотрю я на эту кровлю, ка-ак подумаю, что над головой дома стоят, сосны растут, как подумаю, что мне туда спускаться, ох, Котов, не говори!
Котов, любивший говорить людям наперекор, ответил ему тогда:
– Боишься шахты, попросись на фронт добровольцем.
– Ну и что ж, – сказал Девяткин, – я не против.
Сейчас они шагали рядом и оба поглядывали на широкую спину Новикова, бесшумной походкой идущего к забою. Странное чувство вызывал Иван Павлович в людях, работавших вместе с ним. В нерабочее время, казалось, не было человека добродушней. Вот и сейчас Латков все время задирал его, спрашивал:
– Слышь, Новиков, ты вчера в конторе подписал, что к первому числу вроде до угля дойдешь. А нас ты спрашивал? Сам хочешь дойти? Или как, ты с Моториным, секретарем парткома, вдвоем будете бурить?
И Новиков не сердился на приставания Латкова, лениво отвечал:
– С кем дойду до угля? Вместе с вами.
– А у нас по восемь рук, по четыре шкуры? – спросил Девяткин.
– Посмотри, что я в распределителе вчера получил, а потом обязательства давай, – добавил Котов.
– Чего мне твой паек смотреть, – отвечал Новиков, – карточки у нас одинаковые.
– Нет, все-таки есть в тебе, Новиков, административная струя, – сердито сказал Котов.
– Почему во мне административная струя, – обиженно сказал Новиков, – это ты ведь все мечтаешь в контору перейти. А я всю жизнь рабочий.
Латков посмотрел на два огонька, мерцавшие вдали, и проговорил:
– Гляди, Нюрка Лопатина и Викентьев уже в забой пришли. Вот уж сознательные, дальше некуда, вроде бригадира.
Близость угольного пласта все больше чувствовалась во время работы проходчиков. То и дело во время бурения происходили легкие выбросы газа, и вода, которой промывались бурки, с шумом выплескивалась в забой, иногда выбросы были так сильны, что вместе с водой выстреливало кусочки породы.
В кровле образовалось суфлярное выделение, и невидимая струя рудничного газа с легким, тревожащим душу свистящим шорохом вырывалась на штрек. Когда к этому месту рабочие подносили аккумулятор, видно было, как стремительно вылетают из трещины поблескивающие чешуйки сланцевой пыли. Когда Нюра Лопатина приблизила к этой трещине свой белокурый волос, он затрепетал, словно кто-то подул на него. Седоусый газовый десятник перед началом работы пришел в забой замерить газ, и пламя в его индикаторной бензиновой лампе зловеще набухало, росло; шахтеры переглядывались, а десятник веско спросил:
– Видишь, товарищ Новиков?
– Отчего ж не видеть, вижу, – спокойно отвечал Новиков, – есть там уголек, дышит.
– Понимаешь?
– Отчего ж не понимать, на верном направлении бурим. Вот что, – проговорил он, обращаясь к Девяткину и Котову, – прежде чем бурить шпуры, зададим мы глубокую разведывательную бурку на ручном станке, дренажик сделаем, а там уж пойдем бурить для отладки. Так вернее будет.
Вентиляционный десятник сказал:
– Правильно, так и начальник вентиляции велел. Спешить – людей смешить.
– Смешить бы ничего, – сказал Новиков, – а вот губить зря людей совсем даже глупо.
Брагинская спросила:
– Это опасно, Иван Павлович?
