Маяки-прожекторы на аэродромах Заволжья, плавно поворачиваясь вокруг оси, намечали ночные дороги, и на дальней периферии неба светящийся километровый карандаш с молчаливым бешеным усердием вычерчивал голубой круг.
По военно-автомобильной дороге двигались без конца и без начала машины и люди, вспыхивали фары и гасли мгновенно, вспугнутые злым криком пехоты:
– Туши свет, летит!
Черная пыль клубилась над дорогой, и высоко в небе стояло зарево. Это мерцающее, светлое зарево уже несколько ночей стояло над Волгой. И его увидело все человечество. Зарево влекло и ужасало тех, кто шел к нему.
А навстречу спешившим к Сталинграду войскам проселком, с юга на север, степными тропинками шли бойцы разбитого в боях на Дону Юго-Западного фронта.
В ушах красноармейцев все еще стояли крики раненых, их давило небо, провисшее от тяжести немецких бомбардировщиков. Они еще чувствовали на своих щеках горячий воздух пожаров.
А в степи под теплым августовским небом лежали беженцы: женщины и девушки, одетые в меховые шубы, с фетровыми ботиками на ногах, в теплых кацавейках, в пальто, вытащенных в последнюю минуту из сундуков. Дети спали, лежа на узлах. Запах нафталина, шедший от вещей, смешивался с запахом вянущей в степи полыни.
А еще дальше – в оврагах и ярах, вымытых весенней водой, неясно горели огоньки: то шедшие на переформирование бойцы рабочих дорожных батальонов, пастухи, переправившие стада в Заволжье, сидя у маленьких костров, варили сорванную на огородах тыкву, латали одежду.
Возле ворот стояли представитель продотдела, водитель пикапа, старуха-хозяйка.
Все они молча глядели на войска, спешившие к Сталинграду среди ночи. Минутами казалось, что в стремительном людском потоке нет отдельных людей, что движется одно огромное существо с огромным сердцем и устремленными вперед глазами.
Вдруг от пешей колонны отделился человек в каске и подбежал к воротам.
– Мамаша, – крикнул он, протягивая аптечную бутылочку, – налей воды!
Пока старуха лила из кружки воду в узкое горло бутылочки, боец стоял, оглядываясь то на осанистого представителя, то на уже прошедшее мимо отделение.
– Фляжку тебе нужно, – сказал представитель, – какой ты солдат без фляжки.
– Зачем мне фляжка, и бутылочка хороша, – сказал боец.
Он поправил брезентовый поясок. Голос у него был тонкий и в то же время хриплый, какой бывает у птенца. И худое лицо его с острым носом, и молодые глаза, блестевшие из-под широкой, нависшей надо лбом каски, напоминали глядящую из гнезда пичугу.
Он закрыл бутылочку пробкой, допил воду из кружки и неловко побежал, бормоча:
– Вот этот с противотанковым, двое с минометами, а следующая наша шеренга, – и исчез во мраке.
Представитель, ехавший в Сталинград за вином, сказал:
– Этого франта убьют скоро.
– Факт, – сказал водитель, – такие долго не воюют.
Подполковник Даренский зашел в избу и велел перестлать себе постель – он ляжет не на кровати, а на лавке, головой к образам, ногами к двери.
Молодая женщина, невестка хозяйки, равнодушно сказала:
– Твердо, товарищ командир, спать на лавке.
– Боюсь блох, – сказал Даренский.
– У нас блох нет, – обидчиво сказал сидевший у порога оборванный старик, похожий не на хозяина избы, а на странника, пущенного ночевать. – Воши случаются.
Даренский оглядел избу – все в ней было сурово и бедно при плохом свете лампы без стекла.
«А ведь есть человек, который сейчас, сидя на переднем крае, вспоминает этого старика, тощую женщину, эту духоту, этот дощатый черный потолок, оконца – и нет для него ничего дороже на свете», – подумал Даренский.
Ему не хотелось спать: зарево в небе, гудение самолетов, могучий ночной поток войск волновали его. Он понимал значение того, что происходило. Возбуждение, охватившее его, все росло – недавно он хотел высказать майору, случайному спутнику, свои соображения о предстоящих боях на сталинградском рубеже. Поэтому Даренский и зашел в избу, чтобы не говорить с майором: человек скрытный, он всегда страдал после случайно возникшего откровенного разговора с малознакомыми. Да к тому же этот майор чем-то раздражал его, чем – он и сам не мог понять.
Молодая женщина, собрав одеяла, ушла из избы.
– Где бабушка? – спросил Даренский.
– Бабка в окопе, – сказал старик, – боятся женщины в доме спать. Начнет бомбить – бабка, как суслик, из окопа выглядывает, то спрячется, то выглянет.
– А ты, старик, бомб не боишься?
