Стало ясно, что уход тяжелой артиллерии за реку – не отступление, а жизненная необходимость. Это была первая заявка артиллерии на одну из ведущих ролей в обороне города, первый образец бесценной братской помощи заволжской артиллерии сталинградской пехоте.
Агеев вновь отправился к командующему.
Он доложил о том, что все наличные минометы, батальонные, полковые артиллерийские средства перебрасывает в город; одновременно он послал в город многих сотрудников штаба артиллерии; затем уж сказал о двух тяжелых дивизионах на левом берегу и живописал их отличную работу, подчеркнув, что управление и командование остаются в городе – «на самом что ни на есть переднем крае».
Еременко, получивший донесения, что наконец-то долгожданная гвардейская дивизия Родимцева подходит к Красной Слободе, надел очки и стал читать вновь положенный перед ним Агеевым проект приказа о занятии тяжелой артиллерией огневых позиций на левом берегу Волги.
– А как эти дивизионы сюда попали? – спросил он тонким, почти девичьим голосом и ткнул пальцем в приказ.
Агеев закашлялся, утерся платочком, но, так как еще мать приучила его говорить только правду, ответил:
– Я перевел их, товарищ генерал.
Генерал снял очки и посмотрел на докладчика.
– В виде опыта, Андрей Иванович, – поспешно добавил Агеев.
Генерал молча смотрел на лежащий перед ним проект приказа – он дышал с хрипотцой, губы его надулись, морщины собрались на лбу.
Сколько труда, волнения было вложено в эти короткие строки, в этот тоненький листок бумаги…
Артиллерия дальнего действия, сосредоточенная на левом берегу Волги и подчиненная командующему фронтом! Большие калибры, тяжелые минометы, реактивная артиллерия – «катюши»! Какой сокрушительный кулак, какая плотность огня, какая маневренность, какая быстрота сосредоточения!
Агеев стал считать про себя секунды. Он досчитал до сорока пяти, а Еременко все молчал.
«Старик под суд меня отдаст», – подумал Агеев, мысля командующего стариком, хотя был на восемь лет старше его.
Он снова вынул платочек, внимательно и грустно посмотрел на вышитую женой оранжевую шелковую меточку.
В этот момент Еременко подписал приказ.
– Дельно, – сказал он.
– Товарищ генерал-полковник, вы сделали большое дело, – волнуясь, проговорил Агеев, – ручаюсь честью, в этом решении залог нашего несомненного успеха. Мы создадим невиданной силы артиллерийский кулак.
Командующий молча отодвинул приказ и потянулся к папиросам.
– Разрешите идти, товарищ генерал? – меняя голос, спросил Агеев и пожалел, что не поговорил о «перестраховочке» одного из штабных генералов.
Еременко откашлялся, посвистел ноздрями и, неторопливо кивнув головой, сказал:
– Выполняйте, можете идти! – Потом он окликнул Агеева: – Сегодня военный совет баню пробует на новом месте, приходите часиков в девять, попаримся.
– Обошлось, – с некоторым удивлением сказали адъютанты, когда Агеев, улыбаясь, помахал им рукой на прощание и стал подниматься по земляным ступеням.
Вот в эту удачную пору Агеева и пришел к нему на службу Даренский.
Ночью Даренского, назначенного на работу в штаб артиллерии, дважды вызывал начальник.
Беспокойный Агеев всегда огорчался, когда его сотрудники ночью спали, обедали в обеденный перерыв или отдыхали после работы.
Он поручил Даренскому на рассвете выехать на правый фланг, проверить, как прошла переправа орудий, какова маскировка их на новых огневых позициях, переговорить по телефону с командирами полков и дивизионов в городе, проверить связь – проволочную и по радио, обеспечение боеприпасами, побывать на дивизионных обменных пунктах.
Отпуская Даренского, Агеев сказал:
– Все время меня информируйте, каждые три-четыре часа докладывайте, связь со мной у них через второй эшелон шестьдесят второй армии. Если кого-нибудь из старших командиров обнаружите на огневых, немедленно выгоняйте в город. Имейте в виду, разведотдел донес о крупном сосредоточении противника в южном районе, напротив Купоросной балки. Завтра нам предстоит держать первый серьезный экзамен – командующий хочет нанести массированный артиллерийский удар.
До рассвета оставалось еще часа два, но Даренскому не хотелось ложиться, он не спеша пошел к своему блиндажу.
Над Волгой стояло неяркое зарево пожара, и стекла в деревенских домах розовели. Прожекторы освещали небо, гудели самолеты, из города доносилась пушечная стрельба, иногда слышались пулеметные очереди. Часовые вдруг выходили из тьмы и для порядка спрашивали:
– Кто идет?
Даренский мечтал последнее время об усталости, о бессонных трудовых ночах, об опасности и большой ответственности – и вот все это свершилось.
Пройдя в блиндаж, он зажег свечу, положил перед собой на столик часы, вынул из сумки бумагу и конверт с заранее написанным адресом и стал писать матери письмо.
Он писал и поглядывал на часы – скоро ли зашумит перед блиндажом автомобиль.
