Поток человеческих действий зарябил, заволновался. Родимцев положил первый камень плотины, чтобы по-новому заставить работать духовную и физическую силу людей. Этот человек еще несколько минут назад сидел на камне, отчужденный от общей суеты и работы. Вскоре давление его воли чувствовали не только в штабе, не только командиры полков и батальонов – оно сказалось во взводах, его ощутили красноармейцы. Рытье окопов и блиндажей на берегу уже не казалось самым спешным и важным делом.
Все чаще в полках и батальонах говорили: «генерал отменил», «генерал не велел», «генерал приказал», «первый одобрил», «первый торопит», «первый сейчас проверять будет».
А среди красноармейцев уже шел свой разговор – по десяткам признаков стало ясно, что произошло нечто новое, совершенно иное, не то, что было час назад.
– Шабаш, откладывай лопату, старшина дополнительно патроны выдает.
– А бутылки с горючкой вам выдавали? Еще по две гранаты дают. А пушки на откос выкатывают…
– Родимцев приехал, наступать на город будет.
– Нашего майора, связные говорят, позвал: «Ты что думаешь, я тебя сюда привел ямки копать?»
– В первом взводе бойцам по сто граммов водки раздают и шоколаду по две плитки.
– Да, брат, если солдату шоколад – плохо дело, будет нам шоколад.
– По пятьдесят патронов дополнительно выдали.
– В темноте, наверное, пойдем, заблудим еще тут, ох страшно тут ночью.
По вызову комиссара дивизии первым явился комиссар полка Колушкин – в довоенное время известный в Сталинграде комсомольский и партийный работник.
Ему хотелось рассказать комиссару дивизии о том, что он ходил на развалины дома, где жил когда-то, щупал рукой теплые от пожара стены и в пустой коробке дома нашел куски штукатурки, покрытой голубой краской, которой перед Майским праздником в 1940 году отделал одну из комнат в своей ныне разрушенной квартире. Но комиссар дивизии был нахмурен и озабочен.
Вскоре пришли еще один старший батальонный комиссар и три батальонных.
– Берите блокноты, вот вам задача, – сказал комиссар дивизии, – нацеливайте политсостав на политработу в наступательном бою.
И он стал диктовать пункт за пунктом.
– А как с планом лекций? – спросил один из писавших.
– Отменим. Живая короткая беседа! Оборона Царицына – оборона Сталинграда, обобщение боевого опыта. Знакомьте с планом города. – И, обратившись к ординарцу, сказал: – Теперь комиссара тыла и редактора мне вызови.
Вскоре в штабах полков и батальонов, на батареях и в минометных ротах, в отдельном саперном батальоне забелели блокноты старших и младших политруков; агитаторы пошли в роты и в отделения проводить беседы.
В сумерки комдив в сопровождении двух автоматчиков пошел берегом, вдоль самой воды, на доклад к командующему.
Было тихо, лишь изредка слышались одиночные винтовочные выстрелы, должно быть, боевое охранение старалось рассеять вечернюю жуть, заглушить поскрипывание жести и шорох обваливающихся камней.
Вернулся Родимцев через полтора часа, уже в темноте, с подписанным приказом о наступлении.
Наступил час тишины. Ночь встала над Волгой в дивном богатстве своем, в синеве и мягком плеске волны, в прохладе и тепле многоструйного ветра, несущего то жар степи, то мертвую духоту улиц, то живое, сырое дыхание реки.
Миллионы звезд смотрели на город, на реку, слушали журчание воды в прибрежных камнях, слушали шепот, покряхтывание, негромкие вздохи людей.
Работники штаба вышли из трубы, глядели то на реку, то на небо, то на силуэты командира дивизии, комиссара и начальника штаба, сидевших у воды на полузасыпанном песком бревне.
Всем было тревожно, и все думали об одном и том же, поглядывая на широкую водную преграду, вглядываясь в ту сторону, где едва темнело Заволжье.
Командир дивизии вынул папиросу, закурил, затянулся несколько раз.
Начальник штаба негромко спросил:
– Как, товарищ генерал, наш новый командующий?
Видимо, Родимцев не расслышал вопроса, и Бельский не стал повторять его.
Родимцев еще несколько раз затянулся, бросил папиросу в воду.
Вавилов негромко проговорил:
– Вот и новоселье.
Родимцев, видимо думая о своем, сказал:
– Да, вот именно. Так вот и живем.
Казалось, каждый из них говорил о своем, не отвечая собеседнику, но это было не так: они понимали настроение и ход мыслей друг друга.
Все они начали войну в июне 1941 года и вместе пережили столько тяжелого, так часто видели смерть, столько холодного осеннего дождя и горячей июльской пыли, зимних метелей выпало на их долю, столько было говорено и рассказано, что они с первого слова, иногда с полуслова, а иногда и без слов понимали друг друга.
Родимцев молчал и вдруг сказал, отвечая на вопрос Бельского:
– Начальство есть начальство. Или оттого, что немец раздразнил, пикировал на него весь день, но, видать, характер есть.
Они долго слушали тишину в предчувствии, что больше тишины в этом городе им не слышать.
Командир дивизии проговорил, всматриваясь в Волгу, слова, которые не положено слышать подчиненному от начальника перед наступлением:
– Грустно, Бельский, никогда так грустно мне не было, ни при сдаче Киева, ни под Курском. Пришли мы сюда умирать.
