– Я здесь их оставлю, куда ж мне брать, – сказала она и, положив посылку в угол, отерла ладони о гимнастерку.
Филяшкин, разглядывая вещи, сказал:
– Чулочки так себе, два раза надень и поползут, но выделка тонкая: паутина, бальные чулочки.
– Зачем мне бальные? – сказала девушка.
И Шведков вдруг рассердился, это помогло ему решить сложный, впервые ему в жизни встретившийся «дипломатический» вопрос, сказал:
– Не хотите, ну и не берите. Правильно! Что они думают, мы тут на курорте? Смеются, что ли? Купальные халаты посылают – вот уж действительно! – Он оглянулся на Филяшкина и проговорил: – Я пойду, посмотрю людей, побеседую.
– Ладно, пойди, а я после тебя пойду, – поспешно сказал ему Филяшкин, – я только перед тобой проверял оборону, осторожно ходи, снайперы метров сто пятьдесят от нас сидят, зашумишь – все.
– Разрешите быть свободной? – спросила девушка, когда Шведков выполз на поверхность.
– Зачем, подождите немного, – сказал Филяшкин. У него всегда был миг неловкости, когда он оставался наедине с девушкой, переходил от тона начальника, говорящего с подчиненным, на тон, обычный между возлюбленными. – Слушай, Лена, – сказал он, – давай вот что. Прости ты меня, что я так нахально держался на марше. Оставайся, простимся. Чего уж, война спишет.
– Мне списывать нечего, товарищ комбат, – сказала она и тяжело задышала. – И во-первых, вам никто не должен прощать: я не маленькая, сама знала, сама отвечаю, отлично все понимаю, и когда к вам пошла, понимала; и во-вторых, я не останусь тут у вас, а пойду, куда мне положено по долгу службы. А в-третьих, подарки мне эти ни к чему, у меня все обмундирование есть. Разрешите быть свободной? – И эти слова: «Разрешите быть свободной» – прозвучали совсем не по-воинскому, не по уставу.
– Лена, – сказал Филяшкин, – Лена… ты разве не видишь… – И голос его был такой странный и необычный, что девушка удивленно посмотрела на комбата. Он поднялся на ноги, хотел, видно, сказать что-то важное, но вдруг усмехнулся: – Ладно, чего уж. – И уже спокойным глуховатым голосом закончил: – В случае чего, – он показал рукой на запад, – ты в плен не сдавайся, держи наготове трофейный пистолетик, что я тебе подарил.
Она пожала плечами и сказала:
– И в случае чего я могу застрелиться из своего нагана.
И она ушла, не оглянувшись на старшего лейтенанта, на бесполезные нарядные тряпки, лежавшие на земле.
В сумерках, пробираясь на медпункт, Лена Гнатюк зашла на КП третьей роты.
Автоматчик резко окликнул ее, но тут же узнал и сказал:
– А, старший сержант, проходи.
Ее вдруг поразила мысль: неужели она, старший сержант, и есть та самая Лена Гнатюк, которая два года назад в деревне Подывотье, Сумской области, работала бригадиром по сбору свеклы и вечером, возвращаясь с поля, входя в хату, капризно и весело говорила:
– Ой, мамонько, давайте кушать, я ужинать хочу!
Ковалев спал сидя, прислонившись спиной к балке, подпиравшей перекрытие подвала. На полу горела свеча, припаянная стеарином к поставленному на попа кирпичу. Рядом беспорядочно, навалом, лежали ручные гранаты, словно заснувшая рыба, вытащенная сетью и брошенная на землю.
У Ковалева на коленях лежал автомат, руками он прижимал к животу свою полевую сумку.
Спотыкаясь о гремящие пустые автоматные диски, девушка подошла к нему.
– Миша, Миша! – позвала она и тронула лейтенанта за рукав, взяла за руку, по привычке пощупала пульс.
– А? – спросил он и открыл глаза, но не пошевелился. – Это ты, Лена?
– Устал? – спросила она.
– Нет, не устал, отдыхал немного, – ответил он, словно оправдываясь, – старшина дежурит, я отдыхаю.
– Миша, – позвала она негромко.
– Ну?
– Ты, Миша, не понимаешь ничего.
– Иди лучше, Лена, ей-богу, – проговорил он. – Чего нам разговаривать об этом всем. Меня девушка дома ждет.
Она вдруг прижалась к нему, положила голову ему на плечо.
– Мишенька, ведь нам, может, час жизни остался, – быстро заговорила она, – ведь все это глупость была, неужели ты не чувствуешь? Сегодня несут, несут раненых, а я только смотрю: нет ли тебя? Да ты пойми, мало ли что находит на человека, и на меня нашло, ты кого хочешь спроси, девчат из санчасти полка спроси, они все знают, как я к тебе отношусь. Вот и на КП была, я даже смотреть на него не хотела. Я тебя одно прошу: поверь мне только, слышишь, поверь! Вот ты всегда такой! Почему ты понять не хочешь?
– Пускай, товарищ Гнатюк, я ничего понять не умею, зато вы слишком много понимаете. Я к девушкам подхожу без замыслов. Вы и понимайте, а я не обязан людей обманывать, как некоторые.
И, как бы ища поддержки в своем трудном решении, он прижал к себе полевую сумку, погладил ее ладонью.
Несколько мгновений они молчали, и он вдруг сказал громким голосом:
– Можете идти, товарищ старший сержант.
Именно эти слова пришли ему в голову, чтобы окончательно и бесповоротно закончить разговор с девушкой, и он ощутил всем телом, спиной, затылком, как нехорошо прозвучали эти деревянные слова.
Два красноармейца, спавшие на полу, приподнялись одновременно и посмотрели сонными глазами, чей это рапорт принял командир роты.
