— Что же, если не секрет? — насторожился я.
— Если честно, не хотел вам говорить о его домыслах. — Голос Деникина задрожал. — Но думаю, что между нами не должно быть никаких недомолвок. Так вот... Не помню уже, в связи с чем, но Северский вдруг объявил мне, что у него якобы есть сведения, что вы, Дмитрий Викентьевич, — Деникин всё время делал паузы, как бы оттягивая момент, когда ему придётся сказать мне нечто неприятное, — что вы... якобы вы, Дмитрий Викентьевич, каким-то образом... в какой-то мере... связаны с ЧК. — Он остановился. — И якобы давно, давно подосланы ко мне, чтобы... чтобы...
Он так и не закончил этой, столь трудной для него, фразы.
И вдруг мне пришла в голову ясная и простая мысль: открыться ему во всём, покаяться и снять со своей души ту тяжесть, которую я нёс все эти годы и которая отравляла мне жизнь.
— Ваше превосходительство! — спокойно обратился я к Деникину, вставая из-за стола, как делают подчинённые при докладе своему начальнику. — Вы с первых минут нашей встречи тогда, в станице Егорлыцкой, назвали меня своим сыном. Клянусь вам своей жизнью, что я всегда оставался вашим верным сыном. — Тут я перевёл дух: никогда ещё в своей жизни мне не приходилось делать такие страшные признания. — Полковник Северский прав: к вам меня направила ЧК. Более того, направил лично председатель ВЧК Дзержинский и его заместитель Петерс.
Произнося эти слова, я боялся смотреть Антону Ивановичу в лицо, боялся, что с ним сейчас произойдёт инфаркт или что-то ещё более страшное.
И впрямь, после моих слов Деникин застыл на месте, опустив свою большую лысую голову, будто это не я, а он совершил что-то недостойное человека, не подлежащее никакому оправданию.
— Но я готов дать клятву под присягой, ваше превосходительство, что я не выполнил этого задания. Не выполнил потому, что проникся к вам... проникся...
Помимо моей воли слёзы появились у меня на глазах, искал слова, которые могли бы наиболее точно выразить моё истинное отношение к Деникину, и не находил их.
— Не продолжайте, Дима, — вдруг нарушил своё молчание Деникин. — Скажу откровенно: у меня и раньше появлялась мысль о том, что вы не случайно появились... Да и полковник Донцов постоянно намекал мне, что к вам следует присмотреться основательнее, прежде чем доверять что-либо важное, особенно то, что касалось наших оперативных разработок. Но я всегда отгонял от себя эту мысль. Я не мог поверить, что сын полковника Бекасова может оказаться перебежчиком.
Он как-то трогательно посмотрел на меня:
— И не называй меня «вашим превосходительством», очень прошу.
— А я умоляю вас называть меня как прежде — Димой, — сказал я. Мне хотелось в этот момент подойти к Антону Ивановичу, обнять по-сыновнему, убедить старика, что я буду предан ему до конца.
— Я верю тебе, Дима, — Деникин сам подошёл ко мне и обхватил за плечи так же крепко, как тогда, в Егорлыцкой. — Я вижу твою преданность во всех делах. Это куда дороже слов.
— Да, Антон Иванович, посудите сами. Если бы я работал на красных, разве стремился бы уехать вместе с вами? Пока я жив, я не покину вас. И по-прежнему буду вашим верным Помощником.
— Спасибо, Дима. А что касается Северского, я предпочёл бы при его появлении держать двери закрытыми.
— Вряд ли стоит делать это, — сказал я. — Вы же знаете, что вас и так в белоэмигрантской среде упрекают в том, что вы покинули своих добровольцев, отгородились от них.
— Какая глупая ложь! Я не покинул своих добровольцев и тем более не предал их. Я отгородился только от тех мнимых лидеров, которые внушают добровольцам ложные идеи и толкают их на достижение ложных целей. Они ратуют за военную интервенцию против Советской России, я же всегда был против иноземного вмешательства. Я убеждён в том, что русский народ, испытав на себе «прелести» тоталитаризма, в конце концов сам освободится от большевиков...
Ночь после этого я провёл почти без сна. Да и как могло быть иначе? Ведь Деникин мог и не поверить моим клятвам и заверениям, тем более что в наше время цена этих клятв часто была крайне низкой, если не сказать нулевой. Беспокоило меня и другое.
Чем, например, можно было объяснить то, что Деникин не стал расспрашивать меня, как и почему я был завербован ЧК, передавал ли я какие-либо сведения красным. Меня крайне удивило, что Антон Иванович даже не особенно насторожился, когда услышал об этом. Я мог лишь предположить, что, расскажи я ему всё тогда, в Егорлыцкой, вряд ли смог бы рассчитывать на его доверительное отношение. И насколько искренен он был сейчас, когда снова, как мне показалось, стал относиться ко мне с прежним доверием?
