Другой человек на месте Деникина, несомненно, поддержал бы эту тему, сказав, что «стеснение в средствах» — слишком мягкое определение того, в каком бедственном состоянии находится сейчас его семья. Ещё в гостинице Деникин на сон грядущий прикинул, сколько всего осталось денег. Когда он пересчитал царские рубли, керенки, австрийские кроны, турецкие лиры, то понял, что сможет обменять их на сумму около тридцати фунтов стерлингов. Ещё каким-то чудом сохранилась коробочка с десятикопеечными монетами чеканки 1916 года — сорок девять рублей. Правда, надежда была на Ксению Васильевну, которая привезла с собой столовое серебро. Деникин подумал, что всего этого хватит на три, максимум на четыре месяца, да и то если поселиться не в столице, а где-нибудь в глуши. Милюков, кстати, уже намекал, чтобы Антон Иванович попросил из прежних государственных российских денег, находившихся в заграничных банках, некоторую сумму, чтобы обеспечить семье сносную жизнь на чужбине. Деникин тогда решительно отказался:
— О чём вы говорите? Я никогда не пойду на это. Вы лучше меня знаете, что эти деньги казённые. Как же я, будучи частным лицом, могу воспользоваться ими? Об этом не может быть и речи!
...Сейчас Деникин сказал Черчиллю:
— Господин министр, не извольте беспокоиться. Надеюсь, что я и моя семья как-нибудь проживут.
Черчилль улыбнулся, вынув изо рта сигару:
— Ценю вашу скромность. И тем не менее жизнь так устроена, что без денег не прожить. Пусть вас это не смущает, я готов обратиться к знакомым мне членам парламента, они смогут найти необходимые средства...
Деникин прервал его, хотя понимал, что поступает нетактично:
— Прошу вас, господин министр, не создавать себе лишних хлопот. Я признателен вам за такой поистине рыцарский шаг, но, простите меня, я не могу принять этот дар из чисто нравственных побуждений.
— И тем не менее, генерал, вы можете всегда рассчитывать на нашу поддержку. А сейчас я приглашаю вас с супругой на завтрак.
За завтраком Черчилль поинтересовался ближайшими планами Деникина, сказав, что, по его мнению, генералу не следует уходить из политики, тем более что его .опыт публициста может быть полезен в идеологической борьбе с большевиками. Но Деникин и тут остался верен себе:
— Боюсь, что вы с осуждением отнесётесь к моей позиции, но решение моё бесповоротно: я решил отойти от политической жизни. Единственное, чем я могу помочь своим соотечественникам, так это опытом и анализом нашей борьбы. Может быть, они смогут чему-нибудь поучиться на наших ошибках.
— Очевидно, вам известно, генерал, что история показывает: ошибки истории ничему не учат. К великому сожалению.
— Да, это так, — согласился Деникин. — И всё же какие-то надежды остаются...
Заговорили о русской эмиграции в Париже. Черчилля тоже удивило, что приветственную телеграмму Деникину подписал в числе прочих Савинков.
— Этот человек совершенно непредсказуем, — убеждённо сказал Черчилль. — Вся его жизнь прошла в конспирации. Вот его портрет: человек без религии; без морали; без дома и страны; без друзей, без страха; охотник и преследуемый; непреклонный, непобедимый, один... Это поистине уникальное явление — террорист с умеренными целями.
— Вы поразительно точно нарисовали портрет Савинкова. — Деникина порадовало, что оценка Черчилля не расходится с его собственной. — Я бы добавил к этому, что Савинков — патентованный авантюрист.
— Мне запомнилась встреча Савинкова с нашим премьером, — произнёс Черчилль, дымя сигарой. — Признаюсь, я сам организовал эту встречу. Ллойд Джордж утверждал, что революции, как болезни, проходит через известные фазы и что худшее в России уже позади. Можно ли говорить такое в тот момент, когда гражданская война в России достигла своего апогея! И знаете, что ответил ему Савинков?
— Любопытно, что же?
— Он сказал: господин премьер, позвольте мне заметить, что после падения Римской империи наступило мрачное средневековье.
— В умении афористично мыслить ему не откажешь, — сказал Деникин. — Нов бой я бы с таким человеком не пошёл.
— Я тоже, — поддержал его Черчилль. — Думаю, он не заслуживает слишком пристального внимания. Такие люди подобны звёздам, которые сгорают и падают. — Он помолчал, выпил свой коньяк, настраиваясь на другую тему. — Мне хотелось сказать вам, генерал, что мы были полны величайшего оптимизма в те дни прошлого года, когда руководимые вами войска уже были в непосредственной близости от Москвы. — Черчиллю захотелось подбодрить Деникина, напомнив ему о былых успехах. — Вы блестяще организовали это историческое наступление.
— Спасибо за добрые слова, господин министр. — Деникина это напоминание, напротив, расстроило. — И всё же я думаю, что наступление лишь в том случае может иметь историческое значение, если оно приводит к победе. — Голос его задрожал.
— И тем не менее...
— Всевышний отвернулся от нас, — не дал ему договорить Деникин: он терпеть не мог, когда его жалели. — Господь всегда отворачивается от тех, у кого слишком много грехов.
«Бели бы дело было только в грехах!» — подумал Черчилль, но вслух этих слов не произнёс.
