Пароход шел теперь вдоль Румынии, обозначенной легкой цепью холмов, затуманенных расстоянием. Все четче, яснее становились очертания берега. Вдруг на палубе появилось много матросов, они сновали взад и вперед, выполняя какую-то нужную, но непонятную нам, пассажирам, работу. Одно поняли мы по возникшему оживлению: близка Констанца — родина этих моряков и родной порт самого корабля. Мы уже предвкушали интересное зрелище — приближение незнакомого города, как всех нас позвали ужинать. Сигнал прозвучал на тридцать минут раньше. Моряки экономили время. На полчаса раньше прийти к своим же нам, невестам, матерям, детишкам, — ради этого стоит пожертвовать распорядком.
Уходя вниз, пассажиры надеялись, что успеют поужинать и вновь выбежать на палубу до прихода в порт. Но, увы, поднявшись наверх, мы увидели серый большой пакгауз и два портальных крана, двигающихся перед ним. «Трансильвания» стояла на причале.
В Констанце пароходу полагалось пробыть двое суток. Значит, двое суток мы будем смотреть на сравнительно небольшое пространство воды, огороженное каменным забором и называющееся портом, да на пакгауз, к которому выходило окно нашей каюты. Давно уже пассажиры разобрали, что вон то судно, с желтой трубой, — турецкое, вон то — с голубой полосой по ватерлинии — шведское, а вон то большое зеленое прислала сюда бывшая владычица морей — Великобритания.
Двое суток беспрерывно шла погрузка на «Трансильванию». На упаковочных ящиках было написано: «Тирана». Дружественная Румыния посылала Албании свои товары. При нас грузили главным образом бумагу. Она была скатана в большие рулоны, а рулоны эти были обиты досками, так что получалось подобие бочек. Кран подхватывал связку бочек и поднимал их на высоту. Там он разворачивался так, что все бочки приходились против люка на пароходе, начиналось опускание. Пожилой и, видимо, опытный матрос наблюдал за работой и подавал сигналы крановщику. Он помахивал ладонью то вверх, то вниз, то вправо, то влево. Кроме того, он то и дело повторял: майна — вира! Майна, майна... Стоп! Вира! Мы поинтересовались, куда девается столько груза, и подошли к люку. Пароход не так уж высоко поднимается над водой, и глаз привык к этой высоте. Заглянув же в люк, мы увидели глубочайший колодец. Наш взгляд, приготовившийся уткнуться в дно парохода совсем близко, провалился в пропасть, на дне которой лежали показавшиеся нам маленькими ящики и суетились маленькие человечки. Позже мы узнали, что пароход может вместить десятки поездов груза, а ведь это не крупный, причем не грузовой, а пассажирский пароход.
У пассажиров сложился на пароходе свой быт. В восемь часов утра матрос ходил по палубам с большой медной тарелкой в одной руке и с колотушкой в другой. Он бил колотушкой по тарелке, и густые, почти колокольные звуки созывали людей к завтраку. Все шли в ресторан и занимали определенный столик, тот, за который сели в первый день плавания. Нашими соседями по столику оказались пожилые, очень приятные люди — чета Хорошавиных. Он — медик, кажется профессор, работает в Тиране. Она — его друг, жена, хозяйка. Они возвращались в Албанию после отпуска, проведенного на Родине.
— Ну, как вы привыкаете к румынскому столу? — спрашивала нас обыкновенно Елизавета Михайловна.
— Привыкаем. К Дурресу подойдем, совсем привыкнем.