И, положив руки ей на плечи, он нажал, чтобы заставить ее снова сесть. Она подчинилась. Она рухнула на кровать и не двигалась, точно вещь, которую бросили, руки ее лежали на ляжках, глаза были прикрыты, голова опиралась о стену рядом с бушютовым пятном. Менестрель посмотрел на нее, во рту у него пересохло. В этой пассивности, в потупленном взгляде было что-то влекущее, а что если я обниму ее, как обнимаю в грезах миссис Рассел, если я стану ее ласкать, раздену. Но в грезах он легко скользил от одного жеста к другому, его возможности были безграничны. А здесь он имел дело с реальным человеком, просто невероятно, как мешает тебе чужое сознание, мешает еще до того, как ты что-нибудь предпримешь. Он опять сел.
Жаклин подняла глаза.
— Ты был не очень-то любезен, — сказала она совсем по-детски.
— Ты тоже.
— Я? — сказала она, повысив голос и подняв брови.
— Днем, в баре.
— Я? — повторила она октавой ниже. — А что я сделала?
— Я вдруг стал пустым местом…
— Ах, вот что, — сказала она, успокоившись, — значит, дело в этом!
И внезапно, неожиданно она ему улыбнулась. Эта улыбка обозлила Менестреля, и он сухо сказал:
— Уточняю. Я в тебя не влюблен, и я не ревную. Но играть роль старых носков никому не приятно.
— Поэтому ты так быстро ушел?
— Да.
Наступило молчание, она опустила глаза и сказала покорно:
— Решительно, я делаю только глупости.
Он смущенно отвернулся.
— Да это пустяки, не придавай значения.
Снова наступило молчание. Он заметил, что она вытянула из черных замшевых сапожек ноги и поджала их под себя, точно желая согреть. Это взволновало его и в то же время обеспокоило. Снять сапожки — это почти что раздеться, ну, не воображай, может, они просто у нее промокли, пока она ходила по студгородку. Как бы то ни было, это жест интимный. Она сжалась в комочек, точно завладев его постелью, свет настольной лампы падал на нее сбоку, сверху вниз, оставляя в тени голову и грудь и ярко освещая изгиб бедер. И, однако, непонятно каким образом глаза ее улавливали луч света и излучали в полумраке мягкое сияние. Они казались огромными, бархатистыми. Внезапно она сказала:
— Я сегодня переспала с Жоме. Я была девушкой, а сегодня переспала с ним.
Он обалдело смотрел на нее. По ее тону и лицу (но он видел ее плохо) нельзя было понять, гордится она тем, что сделала, или горько об этом сожалеет. Может, то и другое вместе. Разве в них разберешься, в девочках. После паузы он сказал:
— Ну что ж, я полагаю, если ты это сделала, значит, ты этого хотела.
Она сказала отчетливо:
— Нет, не хотела.
— Зачем же тогда?
— Чтобы не быть девушкой.
Менестрель помолчал, потом сказал:
— Это было для тебя так важно, перестать быть девушкой?
— Да. Я думала, что почувствую себя свободной.
— И почувствовала?
— Не знаю, — в голосе ее было сомнение. — Сначала я была довольна. А потом гораздо меньше.
Менестрель смотрел на нее. Вот она сидит на моей кровати, вся из округлостей и изгибов, черты лица мягкие, мелкие. Как красиво, как трогательно девичье тело. Он ощущал в себе уважение к этому телу, а она — вот так, с первым попавшимся… Самый факт, что она отдалась, его не шокировал, нет, его возмущало, что она сделала это так по-глупому, разрушительно, очертя голову.
— Послушай, — сказал он, — ты знакомишься с Жоме в полдень, а через три или четыре часа спишь с ним. Это ведь глупо, а?
— Не в нем дело, — сказала она, качая головой. — Для меня Жоме был не в счет.
Менестрель опустил глаза. Чудовищно! Нет, этой фразы я не забуду: «Жоме был не в счет!»
— Значит, ты его не любишь?
— Конечно, нет, скажешь тоже!
— А он?
Она пожала плечами.
— Тогда почему Жоме? — сказал Менестрель.
— Не знаю. У него такой солидный, такой опытный вид. И потом, за ним бегают все девочки.
Менестрель моргнул, опустил глаза, проглотил слюну. Ясное дело, у меня вид не солидный и не опытный. Он вдруг с ужасающей силой ощутил себя обесцененным, униженным, сброшенным со счета, и несправедливость этого чувства его возмутила. Он, значит, ничего не стоит. Только потому, что у него нет этих идиотских морщин и синяков под глазами, которые есть у Жоме. Он сказал слабым голосом:
— А от меня чего ты ждешь?
Она посмотрела на него с торжественным и детским выражением на лице.
— Я хотела бы, чтобы ты стал моим другом.
Ах вот что. Распределение обязанностей Жоме — лишает девственности, я — дружу.
— Я? — сказал он сухо. — Почему именно я?
— Ну, — сказала она смущенно, — ты мне симпатичен.
И, поскольку он молчал, добавила:
— Конечно, я мало тебя знаю. Но в тебе есть что-то тонкое, чувствительное, мечтательное…
Он пожал плечами и сказал с раздражением:
— Ты ошибаешься. Я, знаешь, совсем не такой. Голова в облаках, но ноги на земле.
— Что это значит?
— Я ничем не отличаюсь от других ребят. Я тоже не прочь переспать с девочкой.
Прошла секунда. Потом Жаклин широко открыла свои «сильнодействующие» глаза и направила их огонь на него.
— Ну что ж, — сказала она, — за чем дело стало?
Он посмотрел на нее, совершенно ошарашенный. Потом его вдруг захлестнул гнев, и он обрел голос.
