Перед ним была продавщица магазина, любезно выручавшая его хлебом в сентябре. Приблизился.
— Вас еще можно узнать, — почти с упреком сказала она.
Между звездным небом и заснеженной улицей был полусумрак. Ведерников, вглядываясь в лицо женщины, хотел понять значение их встречи для женщины, — какое для него, он уже знал.
— Мне нужно зайти в магазин, — сказала она.
Он тотчас ответил:
— Я вас провожу.
Она помедлила и кивнула.
Никуда она не зашла, прошли мимо булочной. Ведерников вслушивался в ее отрывистую речь:
— Как вы?.. Как ваши?.. Вы хорошо выглядите, не так, как другие… У меня сегодня выходной день. Хотела спросить, как дела у подруги… Просто так… Вы покупали папиросы?.. Я тоже курю… К моему дому сюда. Значит, вы не уехали… Мой дом тот — с балконами. Спасибо, что проводили… Ко мне нельзя — свекровь. Мне тяжело с нею.
Что говорил Ведерников возле парадной дома Маши, то сжимая, то разжимая ее пальцы, он вряд ли мог бы воспроизвести. Его речь состояла из повторений одних и тех же слов, сказанных настойчиво и откровенно. Эту откровенность он старался освободить от всего того, что могла подумать о нем женщина, его не знающая и блуждающая в поисках опоры и понимания. Эту опору она не находила и в нем, но он продолжал повторять самое простое, ничем ее не обнадеживающее, ничего ей не обещающее, ничего не требующее и ничего не решающее.
И Маша рассеянно кивнула: да, да, она к нему придет. Покорно выслушала, когда и куда ей прийти, где он ее встретит. Ему осталось чуть ободрить ее — положил руки на плечи и на секунду прижал к себе.
Отменил вылазку на чердак. Разжег печку и поставил греть таз с водой. Подправил на оселке бритву, побрился, подровнял ножницами космы на висках. Возле печки, смиряя озноб, вымылся, вытащил из шифоньера приличного вида рубашку. В зеркале гостиной осмотрел себя. Подмел пол, вымыл клеенку на столе, сменил на постели белье. Он должен был еще приготовить ужин.
Они встречались у кинотеатра. Через чердак вышел на улицу.
Мороз сильнее — звезды ярче. Темнота не позволяла разглядеть, кто там стоит у кинотеатра, двери которого недавно заколочены. Невозможно представить, что кто-то еще мог назначить там свидание. Конечно, это была она. Маша, совсем другая, улыбалась. Она опустила руку в карман его пальто, пальцы в кармане встретились.
Две женщины протащили посередине улицы за веревку гроб, пристроенный на коротких лыжах. Маша потом спросит: «Вадим, помнишь гроб, женщин, лыжи?..» — их встречу сопроводило жестокое предзнаменование. А он запомнил трамвай — пустой, обледеневший, между двух остановок. Вагоновожатый, наверно, мчал его, дабы поспеть в трамвайный парк до того, как контактный провод будет обесточен.
Ведерников старательно объяснил Маше правило своего гостеприимства. Он поднимется в квартиру первым, оставит дверь незакрытой. Если он не вернется через пять минут, она поднимается по лестнице на пятый этаж. Если кто-то окажется на лестничной площадке, она должна сказать: «Я, кажется, ошиблась» и спуститься вниз. Ведерников объяснил, как он поступит в этом случае, но Маша его уже не слушала. Она не понимала смысла конспирации, но была не против приключения.
Он подошел к своей двери через чердак и вошел в нее. Лестница была безлюдна. С холодной яростью предупреждал все силы мира, которые могли появиться на пути женщины, — шаги ее стал слышать, как только внизу стукнула дверь. Шаги приближались. На лестничной площадке было темно. Маша остановилась и пыталась нащупать дверную ручку. Ведерников открыл дверь и втянул ее, тихо ахнувшую, в квартиру. Хотел обнять, но Маша отстранилась и прошла в кухню, где горела коптилка. Приказала:
— Сделай тепло! — пригрозила: — А то не буду раздеваться. И дай мне спички, хочу закурить.
Ведерникову распоряжающаяся продавщица понравилась. От печки запалил бумажку и протянул гостье.
— Ну и кавалеры блокадные! Даже спички для дамы жалеют.
— В городе, Машенька, спичек нет — и тысячи тонн книг.
Маша улыбалась. Широкими движениями разгоняла дым. Возясь у печки, Ведерников задевал ее ноги в бурках. Маша видела, что мешает, но не отодвигалась. Ведерников с шутливым гневом схватил ее ноги и перекинул на тахту.
— О, у некоторых блокадных мужчин силы хоть отбавляй.
— Меня зовут Вадим.
— Назовите фамилию и место работы.
— Мария!..
— Не буду, дорогой Вадим. Я благодарна вам. И случаю. И ничего больше знать не хочу. Ни-че-го. А у нас будет ужин: я принесла, смотрите, — селедка, хлеб, а это от Лины, моей помощницы, кусок сала.
— Она знает, куда вы пойдете?..
— А как же, Лина для меня все… А здесь немного спирта. Я хочу выпить. Мне это нужно. Иначе ничего не получится. Я знаю. Я вас предупреждаю: не особенно доверяйте моему виду… Когда застревает в горле, нужно постучать по спине, — меня нужно поколотить, второй месяц я как деревянная.
— Вы не хотите снять полушубок?
— Хорошо… Я не очень тощая? Вот здесь ничего не осталось. А здесь… я помолчу.
— Маша, вы очень милы.
