Это была своего рода клятва держать язык за зубами. Чтобы окончательно расположить к себе мальцов-огольцов, я разрешил им подняться в верхний отсек корабля. Первым залез я. Потом они стали по одному залезать ко мне и смотреть в иллюминатор. Спустившись вниз, я предупредил, чтобы в мое отсутствие никто из них и близко не подходил к кораблю.
- П-понятно! - угрюмо пробормотал Федька.
Мы пошли обратно в деревню. Не доходя немного, я предложил разделиться: вы, мол, ступайте своей дорогой, я - своей... Я объяснил это тем, что на всякий случай надо соблюдать конспирацию, хотя дело было не только в этом. Наступали сумерки, и прямо из леса я зашагал к заветному Фросиному окошку. А как читатель понимает, совершать подобные операции, то есть залезать в чужие окна, лучше без свидетелей.
III
- Это уж слишком! - сказал я, выходя из лодки.
- Мы по очень, очень, очень важному делу, дядя Эдуард,- подался вперед Сашка.
- Что за дело? Говори.
- Ваш отец приехал,- сказал Сашка и, глянув на дружков, вдруг смутился.- То есть не ваш отец, а отец здешнего Эдуарда Свистуна, но это все равно.
- Где же он сейчас?
- В конторе. У Ивана Павлыча. Они же старые знакомые. Еще по Отечественной.
- А-а, так и у вас была Отечественная?
- Была. А вы что, не знали?
- Откуда мне знать? Имейте в виду, я вообще ничего не знаю. С одной стороны, я знаю все. А с другой, я ведь ничего не знаю, ничего-ничегошеньки, как у нас говорят.
- П-понятно,- опять угрюмо пробормотал Федька.
Мы помолчали.
- Что ж, отец так отец. Давай отца.
- Он не один,- отчего-то нахмурился Сашка.- С ним какой-то дядька. На учителя похож.
По пути я попытался кое-что разузнать о бате.
К сожалению, мальцы-огольцы и сами ничего не знали.
Федька видел, как этот батя, Петр Свистун, директор школы, приезжал однажды к Эдьке. Но зачем приезжал и что у них был за разговор,- не имеет никакого понятия.
- Я думаю, этот приезд ничего не значит. Во всяком случае, отца вам опасаться нечего. Вот учитель...сказал Сашка и почему-то вздохнул.
Я спросил, какой он из себя, этот учитель. Ребята описали внешность. По их словам, это был человек средних лет, длинный, как жердь, но не тонкий, а в меру полный, с орлиным носом и жесткими русыми волосами.
- Наверно, историк Андрей Фридрихович,- догадался я, вспомнив нашего учителя истории, который точно знал, какие чулки носил Иван Грозный.
- Андрей Фридрихович?
- Да, Андрей Фридрихович. У него мать русская, а отец немец, отсюда и это странное сочетание. Но в общем-то он хороший мужик. В русской истории находит нечто пророческое. "Это не просто исторический факт, это пророческое указание на будущее!" - говорит он на каждом уроке и при этом как-то значительно, с хрипотцой покашливает.
- Ну, выходит, и его бояться нечего,- сказал Сашка.- Люди, с головой ушедшие в историю, самые безобидные на свете. Кроме истории, они и знать ничего не хотят.
Между прочим, я разузнал, как здесь ведут себя отец и сын, когда встречаются после долгой разлуки.
Оказалось, очень, очень забавно. Представляете, отец говорит: "Ну здравствуй, сынок!" - и хлопает сына по спине, по плечу, словом, по чему придется. А смущенный (или радостный) сын отвечает: "Здорово, батя!" - и старается вырваться из крепких отцовских объятий.
Как читатель догадывается, не меньше, чем батя и учитель истории, меня интересовал Иван Павлыч, председатель колхоза "Красный партизан". Оказалось, и к здешнему Ивану Павлычу приезжал великовозрастный детина - из Тайги или Юрги, никто толком не знает.
А Сашка - так тот вспомнил и некоторые подробности, связанные с этим приездом.
Будто бы отец и сын сидели за столом, пили чай и доверительно, задушевно болтали о всякой всячине.
Лизавета Макаровна была тут же, в кухне, и не выказывала ни малейшего протеста. Наоборот, она тоже была рада, как и сам Иван Павлыч, и старалась всячески умаслить дорогого гостя.
- А потом? Что было потом? - спросил я.
- А ничего особенного,- пожал плечами Сашка.Обнялись и... расстались.
Я спросил, как именно расстались. Меня интересовала и эта подробность. Сашка объяснил, что очень просто. Иван Павлыч проводил Никиту (так звали великовозрастного детину) до стоянки самокатов. Здесь они и расстались. Никита сел за руль и нажал на педали. А Иван Павлыч постоял, постоял, переминаясь с ноги на ногу, и побрел к себе домой.
Насчет здешнего Эдьки Свистуна мальцы-огольцы ничего не могли сказать. Видно, история, как его приняли за сына, не получила широкой огласки. Зато все, что связано с Шишкиным, они знали более или менее досконально. Впрочем, это не помешало им выслушать мой рассказ с должным вниманием. Федька молчал.
Гоша произносил какие-то звуки, что-то вроде: "Ольля-ля!" - и похлопывал себя по бедрам. И только Сашка то мотал головой, как бы говоря: "Ну, ну... Интересно!" - то забегал вперед и нетерпеливо просил:
- Вы подробнее, подробнее, дядя Эдуард! - и при этом как-то хмуро двигал бровями. Видно, ему это было страшно интересно и важно.
