Между тем в берлинском руководстве шли нешуточные споры. Мольтке и Тирпиц полагали, что вообще нечего заниматься такими глупыми формальностями, как объявления войны. Надо начинать - и все. А противники предпримут ответные действия, вот и станут "зачинщиками". Да и как согласуется, что Германия первой объявляет войну, с тем, что она играет роль миротворца и хочет возложить вину на Россию? К тому же, с Италией и Румынией у немцев только оборонительные договоры, они получают хорошее оправдание для неучастия. Но Бетман-Гольвег требовал соблюдения норм международного права - иначе и он, и правительство оттеснялись военными от причастности к великим событиям. И кайзер принял сторону Бетмана - он ведь любил красивые позы и жесты. Вместе с торжественным объявлением войны в Германии была объявлена мобилизация - со следующего дня, 2.8.
Тут, впрочем, требуется уточнение. Германия была единственным государством, где слово "мобилизация" автоматически означало "война". То, что понималось под мобилизацией в других странах, вводилось уже "военным положением". А команда на "мобилизацию" давала старт грандиозному "плану Шлиффена". Тотчас на железных дорогах вводился военный график, многократно отработанный на ежегодных учениях. На узловые станции направлялись офицеры Генштаба, начиная дирижировать перевозками,- ведь в короткие сроки предстояло перебросить на рубежи наступления 40 корпусов - и для каждого требовалось 140 поездов. И от даты мобилизации во всех планах велся отсчет, на каких рубежах должны находиться войска в такой-то день. Поэтому и схитрили сами с собой, добавив "лишние" сутки - считать не с 1, а со 2.8.
И ситуация получилась весьма далекая от логики. Германия пока объявила войну только России, которая якобы угрожала ей и Австрии, а немецкие армии двинулись на Запад! Правда, и у немцев нервы были на пределе, и в последний момент чуть не произошел сбой. В Лондоне состоялся телефонный разговор между послом Лихневским и Греем. Министр опять изложил мысли насчет общеевропейского нейтралитета, но в столь обтекаемых выражениях, что Лихневский понял его иначе и телеграфировал в Берлин: "Если мы не нападем на Францию, Англия останется нейтральной и гарантирует нейтралитет Франции". Правительство растерялось - войска-то уже шли на Францию. Но кайзер ухватился за мысль, что воевать можно с одной Россией, а Франция потом никуда не денется. Мольтке устроил истерику, доказывая, что так запросто планы не меняют, что развернуть полуторамиллионную армию уже невозможно - ведь это 11 тыс. железнодорожных составов. План Шлиффена был отработан до таких мелочей, что каждый офицер даже имел уже карту с маршрутом своего полка по Бельгии и Франции! Однако Вильгельм настоял на своем и направил Георгу V условия: "Если Франция предложит мне нейтралитет, который должен быть гарантирован мощью английского флота и армии, я, разумеется, воздержусь от военных действий против Франции и использую мои войска в другом месте. Я надеюсь, что Франция не станет нервничать".
Но в 23 часа стало известно, что Лихневский ошибся. И что англичанам вовсе не улыбается такой "нейтралитет", при котором они "мощью армии и флота" окажутся по сути на стороне Германии. А другие варианты, чтобы Франция, даже нейтральная, сохраняла возможность нанести удар, не устраивали немцев. И Вильгельм, "по-солдатски" накинув шинель поверх ночной рубашки, явился ночью к пребывающему в прострации Мольтке и заявил: "Теперь вы можете делать все, что хотите". 2.8. германские войска окончательно оккупировали Люксембург, а посол в Брюсселе получил указание вскрыть пакет с ультиматумом Бельгии о пропуске войск и вручить правительству. Предписывалось "сделать это таким образом, что все инструкции получены сегодня впервые". На размышления давалось всего 12 часов, а ответ посол должен был направить не только в Берлин, но и на машине в соседний Аахен ген. Эммиху, командующему силами вторжения.
