— А что мне сносить? — огорченно спрашивала девушка. — Мне все карты нужны, ненужной ни одной нет.
— Нужно уметь жертвовать, — смеялся Юрий. — В этом вся хитрость игры. Отдавать ничего не хочется, но нужно обязательно. Твоя задача — снести такую карту, при которой жертва будет минимальна.
— Так я какую ни положу — ты сразу заберешь и выложишь свою комбинацию. Хитрый какой!
— А ты рискуй. Если боишься, что я заберу, постарайся всунуть мне как можно больше лишних карт. Тогда я выложу комбинацию, которая пойдет мне в плюр, а на руках останется балласт, который пойдет в минус. Думай, рассчитывай. Карты — это не игра, карты — это жизнь. Поэтому в них так полезно играть.
Он не успел закончить свою нравоучительную сентенцию, как зазвонил телефон. Светлана сняла трубку, потом протянула ее Оборину.
— Кажется, это тебя.
— Алло, — произнес Оборин сразу севшим от волнения голосом.
— Вы звонили нам по поводу Тамары Коченовой? — услышал он.
— Да-да. Видите ли…
— Представьтесь, пожалуйста, — перебили его.
— Моя фамилия Оборин.
— Юрий Анатольевич?! Господи, наконец-то! Где вы? Мы вас ищем уже который день…
Михаил Владимирович Шоринов с трудом сдерживал дрожь, которая то и дело сотрясала его. Оборин смылся из клиники, причем таким способом, который недвусмысленно говорил: он догадался. Может, не обо всем, но догадался. И что же теперь? Мало того, что они потеряли обещанные Эдуардом Петровичем деньги, так они еще и Оборина потеряли. Впрочем, не они. Он. Только он, Шоринов. Потому что сидящий перед ним с нахальной усмешкой на лице Саприн хочет свою долю получить во что бы то ни стало. Считает, что Шоринов сам во всем виноват, так пусть расплачивается.
Ольга в панике, звонит каждые полчаса, спрашивает, не появился ли Оборин. Почему же все сорвалось? Ведь все шло так гладко, Оборин «клюнул» на Ольгу, влюбился, сам захотел лечь в клинику и лежал там в полное свое удовольствие, писал диссертацию и медленными верными шагами двигался к траурному концу. Все было так хорошо. Что же случилось? Какой бес в него вселился?
— Михаил Владимирович, — говорил между тем Саприн, — я жду, когда вы отдадите мне деньги. Мы же с вами договорились, что я выхожу из игры. Мне надоели ваши дурацкие выверты. И искать Оборина я не буду.
— Да получишь ты свои деньги, — раздраженно ответил Шоринов. — Ты только о деньгах и думаешь. Подумал бы лучше, как нам теперь выпутываться.
— Вам, — спокойно поправил его Саприн. — Вам, а не мне. Мне, между прочим, ничего не угрожает. Никто меня за убийство не разыскивает, потому что в России об этом убийстве ничего не известно. Не забывайте, я взялся за Тамару только потому, что мне нужны деньги, а вовсе не потому, что спасал свою шкуру. А теперь вы мне надоели, и я не хочу больше помогать вам выкручиваться. Вас жадность губит, Михаил Владимирович, отсюда все ваши неприятности. Короче, давайте тридцать пять тысяч, и я уберусь отсюда.
— У меня нет таких денег, — вздохнул Шоринов. — Ты что, шутишь? Я при себе такие суммы не держу.
— Катя! — неожиданно крикнул Саприн. — Иди сюда, пожалуйста.
Из кухни прибежала Катя, которая в одиночестве пила кофе, оставив мужчин наедине с их непонятными проблемами.
— Катюша, Михаил Владимирович хочет, чтобы я рассказал тебе…
— Выйди отсюда!!! — заорал Шоринов, не владея собой. — Убирайся!
— Ты что, Дусик? — недоуменно спросила Катя. — Вы же сами меня звали.
— Я сказал: вон! Иди на кухню.
Лицо Кати как-то незаметно изменилось, в одно мгновение превратившись из удивленно-обиженного в холодное и жесткое.
— Я тебе не собака, — с тихой яростью сказала она. — Дай мне денег, я поеду к своим. Завтра у отца день рождения, нужно купить продукты. Я не хочу, чтобы вы свои разборки у меня на нервах устраивали.
Шоринов вытащил бумажник и швырнул ей несколько стотысячных розовых купюр. Купюры разлетелись по полу. Саприну стало неловко он нагнулся и принялся их собирать.
— Не надо, Коля, — спокойно сказала Катя. — Дусик не тебя хочет унизить, а меня. Не лишай его этого удовольствия.
Саприн подчинился, молча протянув ей уже собранные купюры и покорно сев на место. Он видел, как Катя, стоя на коленях, собирает разбросанные по полу деньги, и чувствовал, как его охватывает непонятная и доселе не испытанная боль. Боль поднималась откуда-то из груди, наплывала на глаза, лоб, затылок, мешала дышать. Боже мой, он так ее любил!
Катя собрала наконец все деньги, достала из шкафа брюки и свитер и вышла из комнаты.
— Михаил Владимирович, — твердо произнес Саприн, — извинитесь перед ней. Вы ведете себя по-хамски. Так нельзя, она не виновата в ваших неприятностях.
— Обойдется, — бросил Шоринов. — Не барыня. За те деньги, которые я ей даю, может и потерпеть. Думай лучше, где Оборина искать.
— Сами обойдетесь, — злобно прошипел Николай. — Редкая вы сволочь все-таки.
Он резко поднялся и вышел в прихожую, где Катя уже застегивала куртку. Лицо ее было белым и словно неживым.
— Катюша, — мягко начал он, — прости нас. Я не должен был позволять ему кричать на тебя, но…
— Да пошел ты, козел! — бросила она ледяным тоном и изо всех сил хлопнула дверью.
