— Останови, пожалуйста, — попросила Вероника. — Я скажу ему буквально два слова, и поедем в Вену.
Лилиана остановила машину, блаженно потянулась и закурила, выпуская дым в открытую дверь. Вероника выскочила из машины, держа в одной руке папку с отобранными Первушиным материалами, а в другой — раскрытый зонтик.
— Привет! — взбудораженно сказала она. — Ты меня напугал этим несуществующим кафе. Я уж подумала, что неправильно поняла тебя.
— Да я и сам испугался, — ответил Николай, забирая у нее папку. — Потом сообразил, что рано или поздно ты все равно по этой дороге проедешь, и решил ждать.
Он открыл дверь джипа и протянул руку с папкой внутрь.
— Проверь, пожалуйста, — сказал он кому-то, кого Вероника не видела.
Она попыталась заглянуть внутрь, но Первушин быстро захлопнул дверь, а через тонированные стекла Вероника ничего разглядеть не смогла.
— Ты опоздала, — произнес он как-то равнодушно, без упрека и без раздражения.
— У меня машина не завелась, — стала оправдываться Вероника. — Представь, время — седьмой час утра, суббота, проливной дождь, ни одной живой души кругом. Хорошо, Лилиана в это время ехала, она меня подвезет до Вены, а там я возьму такси.
Она ожидала, что сейчас Николай удивится, почему она не хочет ехать с ним при такой ситуации, и уже начала придумывать аргументы, которые должны будут убедить его в том, что ей просто необходимо доехать до Вены с Лилианой Кнепке, но он ничего не спросил, принял ее информацию к сведению и все.
— А кто там у тебя? — спросила она, не сумев справиться с любопытством.
— Помощник, — коротко ответил Николай. — Ты же не думаешь, что я оставлю миллион долларов в машине без надежной охраны.
— А-а, — понимающе протянула Вероника.
В этот момент стекло с их стороны опустилось и женский голос сказал:
— Триста двенадцать страниц. Порядок?
— Порядок, — откликнулся Первушин.
«Ничего себе помощник, — с обидой подумала Вероника. — Баба какая-то. А я-то, дура, надеялась, что вечер мы проведем вместе. Зря старалась. Он обо мне и думать забыл. Вот сукин сын!»
— Я могу взглянуть на деньги? — спросила Вероника металлическим голосом, всем своим видом показывая, что ни о каком доверии между ними и речи быть не может.
— Конечно.
Он распахнул заднюю дверь и взял лежащий на сиденье кейс.
— Вот твои деньги.
— Покажи.
Он послушно открыл замки, и внутри Вероника не увидела ничего, кроме множества каких-то документов.
— Я не поняла, — медленно сказала она. — Мы же договаривались о наличных. Надуть меня хочешь?
— Это и будут наличные, — терпеливо объяснил Николай. — Я не сумасшедший, чтобы возить в незащищенном автомобиле сто пачек по десять тысяч долларов. Может быть, тебе, дуре непроходимой, это кажется нормальным, потому что ты в жизни не заработала ни одной тысячи долларов и для тебя вообще нет разницы, пять долларов или пять миллионов. А я очень хорошо понимаю, что, случись что-нибудь с машиной или с этими деньгами, меня убьют, если я их не верну в течение месяца. В каждом банке, куда мы с тобой приедем, я буду получать по этим документам наличные, а ты в соседнем окошечке будешь класть их на свое имя. Понятно?
Она почти ничего не поняла, потому что «дура непроходимая» больно резанула ухо и усилила раздражение, возникшее оттого, что в машине оказалась женщина. А она так мечтала…
— Понятно, — ответила она машинально. — Давай сюда папку.
Николай выпростал руку из-под полы дождевика, и Вероника не сразу поняла, что здесь что-то не так. Рука не потянулась к открытому окошку, за которым сидела невидимая Веронике женщина, чтобы взять у нее папку с материалами Лебедева. И вообще рука была какой-то другой формы. В следующее мгновение Вероника Штайнек-Лебедева поняла, что в руке у Николая пистолет. Она даже не успела додумать эту мысль до конца. Край исчезающего сознания еще успел зацепить непонятный, но страшный звук. Это дико кричала Лилиана Кнепке.
Николай Саприн, он же Николай Первушин в соответствии с липовыми документами, которые он предъявлял Веронике Штайнек, молча вел машину, напряженно ожидая, когда Тамара хоть что-нибудь произнесет. Но она молчала, как воды в рот набрала. Почему она молчит? Так испугалась, что языком пошевелить не может? Ведь она должна была испугаться, не могла не испугаться, потому что речь шла только о том, что они заберут папку и проедутся по десятку банковских учреждений. Только об этом шла речь, а вовсе не о том, что, забрав папку, он убьет Веронику Штайнек-Лебедеву.
