На самом деле Леночку гораздо больше волновала сейчас сама мать, чем бесконечные любовные увлечения сына. Ей было уже за семьдесят – возраст солидный, учитывая все обстоятельства ее непростой судьбы. Мусечка проводила время в зыбком состоянии между реальностью и легкой дремотой. Уходя на работу, Леночка оставляла ей готовый обед, к которому та едва притрагивалась. Вечером мыла, укладывала спать, даже читала на ночь особо важные статьи из журнала «Работница» о последних достижениях медицины и самых передовых народных рецептах. Мусечка кивала, иногда вставляла дельные замечания, но большую часть дня сидела возле окошка, наблюдая за чужой жизненной суетой. Иногда она придирчиво изучала себя в зеркале. Мусечка когда-то была красивой… Было в ней что-то от ведьмочки, какая-то чертовщинка. Сколько лет прошло с тех пор? Кто знает. Жизнь прошла. Лицо давно покрылось глубокими морщинами и одрябло, на подбородке появились подлые жесткие волоски, брови давно поседели, глаза потускнели и выцвели… Но иногда, глядя на себя в зеркало, вдруг казалось ей, что та, молодая, подмигивает откуда-то из прошлого, из глубин ее памяти, и старая Мария Иосифовна вновь превращается в ту милую, шаловливую Мусечку, у которой была вся жизнь впереди – жизнь, не предвещавшая ничего, кроме счастья, радости и смеха. У каждого есть мечты, так и не ставшие реальностью, планы, так и не исполнившиеся, надежды, так и не осуществившиеся. У бедной Мусечки их накопилось слишком много, и они мертвым грузом лежали на сердце, сжимали грудь, сгибали спину, напоминая о себе то гулкой болью, то тоскливой тяжестью. И, стараясь спастись, Мусечка все чаще уходила в то, другое измерение, где все еще было возможно, где она была молода, заливалась здоровым смехом и мечтала, мечтала…
Леночка, возвращаясь домой и обнаруживая мать, разговаривающую с зеркалом, пугалась и считала это признаком помешательства. Каждый раз, глядя на нее, худую, дряхлую, давно высохшую старуху, которая о чем-то шепчет только ей видимой собеседнице, она вздрагивала и отводила взгляд. А ведь когда-то она ей завидовала! Стыдно признаться, но она завидовала собственной матери – ее хорошей, ладно скроенной фигуре, ее длинным аристократичным пальчикам, ее морщинистому, но все-таки красивому лицу… Но пуще всего она завидовала ее внутренней силе и оптимизму. Казалось, ничто не может сломить ее бодрость духа, ее стремление находить радость в самых обыденных, даже глупых вещах, ее умение любить и прощать. И еще – забывать. Леночка всего этого была напрочь лишена.
Мусечка давно уже отошла от хозяйственных дел. Бытовые хлопоты не вызывали у нее того нетерпеливого дрожания рук, как в прежние годы, особенно после голодных лет, проведенных в лагере. В этом жарком, сытом, радушном азиатском городе ее поражало все: развалы с сухофруктами на рынках, душистые дыни, которыми торговали прямо с грузовиков, толстостенные чаны с пловом, что варили пузатые повара с маслеными черными усами, завораживающее зрелище уйгур, этих китайцев-мусульман, бежавших в Среднюю Азию, которые вручную делали лапшу, бесконечно замешивающих, складывающих, вытягивающих мягкое податливое тесто, пока оно не превращалось в тонкие полоски шириной с бахрому…
Здесь она впервые увидела, как внутри треснувшей зеленой головки открывается накрепко стиснутый в скорлупе грецкий орех. И фейхоа, который зреет осенью, ароматный и терпкий. И мандарины, поспевавшие к Новому году, с кожурой, которая снималась легко, одним движением пальцев, и на прозрачных, в белых прожилках, дольках застывали оранжевые капельки. И плодовые деревья с пушистыми персиками, пахучей айвой и налитыми, лопающимися от сока черными сливами…
Все это приводило ее в восторг когда-то, но те времена давно прошли. И, глядя затуманенными глазами на свои непослушные руки в синих венах, покрытые коричневыми старческими пятнами, вдыхая пыльный запах лета и жары, она понимала: все то, что вызывало трепет, больше не трогает ее и время, отпущенное ей, подходит к концу. Она даже испытывала что-то наподобие благодарности. В ней не осталось ни печали, ни радости – лишь тихое и смиренное ожидание своей участи.
Она глядела в окно день за днем, месяц за месяцем. Листья становились желтыми и опадали, потом деревья долго стояли голые и жалкие, потом снова начиналось оживление, прилетали птицы, появлялись листья… В старом-престаром, латаном-перелатаном гнезде сменялись жильцы. Мусечка совершенно точно знала, что в прошлом году здесь поселилась пара голубей, которые вывели трех птенцов. Они трепетно заботились о потомстве, пока однажды те, оперившиеся и подросшие, неуклюже и опасливо спрыгивали вниз, ловили поток воздуха и сначала боязливо, но с каждым взмахом крыльев все увереннее и быстрее улетали и больше в гнездо не возвращались.
