— Смотрите, будьте осторожны — не узнали бы вас. Это опасный притон, там собираются люди аховые.
— Мы хорошо загримируемся.
— Не приходите же в отчаяние в случае неудачи. Не забывайте хорошей поговорки доктора Карпова: «Правда- де, как шило в мешке, когда–нибудь да покажется», — попробовал пошутить Кнопп. — Ну, идите с Богом!
Зенин поклонился и вышел из кабинета.
Кнопп проводил его тревожным взглядом.
— Что–то будет? Не нравится мне его вид, неужели еще раз прольется невинная кровь в этом проклятом деле? Спаси, Боже! Сам тоже хоть в отставку подавай. Людям в глаза взглянуть стыдно. Говорят, отдал дело в молодые руки…
Но ведь руки–то золотые… Умный, ловкий, бесстрашный… Кому же было и отдать? Э-эх! — вяло протянул руку к звонку.
— Скажите там — на сегодня занятия кончены, пусть останутся двое дежурных.
Тускло светят лампы за закоптелыми окнами ночлежки Курочкина. Это, кажется, самый грязный притон из всех ему подобных. Сколько раз уж его закрыть грозились.
А любят его очень «рыцари дна». Всегда там переполнено. Кого–кого только там нет: женщины, мужчины, подростки…
Вот ковыляет, опираясь на палку, в рваном подряснике и грязной скуфейке, странник. На ногах у него порыжевшие истоптанные сапоги, за спиной холщовая котомка, бородка какая–то нелепая торчит, волосы в тонкую косичку заплетены.
Вошел, огляделся, потянул носом воздух — головой потряс, чихнул.
— Со свежего–то воздуха ничего! Доброго вечера, братие…
Кто промолчал, кто обругался, а кто просто к черту послал.
— Тесно тут и без тебя, долгогривый.
— Куда тебя прет, окаянный! — пихнул его с крайних нар угрюмый черный мужик. — Тут уж и так развалилась какая–то татарская морда — ишь, свистит во все завертки! А вот те садану в брюхо, свиное ухо!
— Почто сквернословием уста свои оскверняешь, чело- вече? И татарин по образу и подобию Божию сотворен. Когда вошел Иисус Христос во Капернаум…
— Заткни глотку, длиннополый! Сказал — тесно, сгинь!..
— Я отойду, отойду, человече Божий, почто гневаешься на брата своего?
— Эй, святой отец, подь ко мне, у меня под боком сло- бодно и тепло, — приподнялась оборванная, грязная, пьяная и старая мегера.
— Не соблазняй меня, дщерь Евы. От юности моей убо- яхся соблазнов мира сего и отошел от…
Грубый толчок угрюмого мужика прервал его речь, и он сразу вылетел на середину прохода.
— Го… Го… Го… — одобрительно загоготала ночлежка.
— Хорошень его! Что он, дверями, что ли, ошибся? За монастырь ночлежку принял?
— Аль не пондравилось, отче? Что спину–то почесываешь? — толкнул его какой–то оборванец.
— А ты дай сдачи! К воронам, брат, залетел — по–вороньи и каркай.
— Господь Бог наш заповедал ненавидящих тя прощать и за врагов своих молитися…
— А ты обедню–то брось служить! А то как бы по тебе панихиды не запели, — снова гаркнул угрюмый мужик.
— Ой, батюшки, убил! Ой, помогите! — выскочила из угла девица с грубо раскрашенным лицом, одетая в яркое, грязное платье. Платок с головы был сдернут, волосы растрепаны. Ее догонял ражий детина.
— Давай деньги, сукина дочь! — звонкая пощечина огласила ночлежку.
— Ну–ну, Федюха! Бей с умом, патрета Маньке не порти — спросу не будет, — раздался с нар чей–то голос.
Вдруг дверь широко распахнулась и, в клубах свежего воздуха, с гармошкой в руках, подплясывая и подпевая частушку, появился рыжий, веснушчатый молодой парень. Лицо его оживляла пьяная улыбка человека, довольного всем и всеми.
— Что за шум?.. Мир честной компании!
— А-а, Санька удалая головушка!
— Что давно тебя не видать было?
— Где пребывал–проживал? — раздалось со всех сторон.
— Я у тятеньки бывал Под мосточком проживал И-их я! Их–яа! Их–я–да-я!
Заплясал парень, а из глаз так и брызжет веселье. На нем розовая разорванная рубаха, топорщась и пузырясь, тоже будто подплясывала.
— Эй, дьявол! Спать пришел, так спи, а то живо выставлю!
— Э-эй, лорд–милорд, Личард Львиное Сердце! Что так грозен? Аль я тебе помешал?
— Коли б не мешал, я б тебе и не говорил.
— Наше вам с кисточкой! Да коли ж русскому человеку веселье мешало? Вот весна идет, всякая букашка радуется, и у меня в грудях… слушай–ка, — во! — ударил он себя в грудь. — Гудет, песня просится. Э-эх, закручу горе веревочкой, да и на Волгу–матушку. Живи — не хочу!
— А у меня тут, — ударил себя в грудь выступивший на середину угрюмый мужик, — тоже гудет, только не веселье, а тоска–кручинушка.
— Да неужли тебе, мил человек, разогнать ее нечем? На Волге тесно, — в степи кинься. Широка, привольна наша мать-Рассеюшка… Э-эх, ты!..
Ходи горы, ходи лес,
Тоску–горе медведь ешь!
Э-эх, ты, ты–да–ты,
Эх, ты–да–ты–да-ты.
— Эй, Санюха! Обувка–то у тебя в каком модном магазине куплена? — подмигнула ему Манька.
— Моя–та? — поглядел Санька на свои ноги, из которых на одной была опорка, а на другой рваная калоша, — чем не обувка?.. Я в своих туфлях гляди–ка как трепака откалываю…
Пойдем, девица, со мной,
Под мостом устроим дом…
Обхватил он Маньку.
— Пш–ла, рвань! — отмахнулась та.
Санька дернул гармошку, подбоченился и пустился в пляс.
Не хотят любить коль девки,
Так напьюся я горелки,
