— Думаете ему могли пересадить человеческую личность? — с ужасом спросила Лилия.
— Не знаю, — ответил Гродей и посмотрел ей в глаза, — а вы как считаете?
Психолог отвела глаза.
— Бота нужно в медлабораторию, — сказал Гордей, — я сниму изоляцию.
— Ч… что? — Берта посмотрела на него как на сумасшедшего.
— В лабораторию, — сказал Гордей, — посмотрите на его кисти. Нужно взять пробы.
Лилия только теперь посмотрела на руки робота, которые будто бы были испачканы краской кирпичного цвета.
Мы шли по набережной в Нескучном саду. Светило яркое весеннее солнце, пахло водой и свежими листьями. Вода в Москва-реке играла озорными бликами. Ажурные конструкции Нового стадиона на другом берегу контрастно выделялись на фоне глубокого, почти фиолетового неба.
Я держал руку Лили в своей ладони. Мне нравилось, что окружающие видят, что мы вместе.
— Хочешь мороженого? — спросила она, кивнув на ближайший ларёк с лакомством.
— Давай, — кивнул я, — почему нет?
— Ты какое любишь?
— Крем-брюле. А ты?
— А я шоколадное!
А достал бумажник и вытащил хрустящую сторублёвку. Среди студентов я считался состоятельным парнем: кроме стипендии мне полагалась ветеранская пенсия, как участнику боевых действий.
Избавившись от обёртки, я лизнул покрытую изморосью кремовую поверхность лакомства. И в этот момент понял, что решение взять мороженое было ошибкой.
Я вспомнил детство. Как гулял с родителями в «Музеоне»… тогда тоже на улицах продавалось мороженое…
— Детство вспомнил? — догадалась Лиля. Она быстро научилась читать меня; от неё сложно было укрыться. Это были и приятно и неприятно одновременно.
— Да, — сухо ответил я.
— Родителей помнишь? — игнорируя мой тон спросила она.
— Помню… — ответил я.
— Счастливый… — вздохнула она, откусывая маленький кусочек стенки своего стаканчика.
Я с интересом посмотрел на Лилю.
— У тебя ведь бабушка есть, — сказал я, — это почти что живые родители.
Лиля грустно улыбнулась.
— Мне было три года, когда они погибли. Это было ещё до Революции. Я их почти и не помню.
— Ого, — сочувственно сказал я, — несчастный случай?
— Так это было представлено, — Лиля вздохнула, — уже после Гражданской было следствие, определили, что такие случаи были системой… меня потом определили в один из интернатов, которые тогда, якобы по общественной инициативе, появлялись во множестве. Слышал про детей-цветов?
Я смутно припомнил, что мне вроде попадались новости об особых интернатах, которые были одним из причудливых проектов искусственного интеллекта перед самой революцией, но без подробностей.
— Что-то слышал вроде, — я пожал плечами, — расскажи! Ты там была, да?
— Да, — кивнула Лиля, потом посмотрела на небо и грустно улыбнулась, — тогда, в детстве, это не казалось чем-то страшным… когда другой жизни не знаешь. Мы жили небольшими группами, по шесть человек в палате. Комнаты, где мы спали, назывались палатами — представляешь? Как в больнице — она хмыкнула, — так вот, у всех детей из одной палаты были одинаковые имена. Это издевательство смогли протащить через контролирующие органы, обосновывая тем, что у детей будет возможность определить свою идентичность позже… ну, ты, наверное, знаешь, что творилось в то время, да?
— У меня особый случай, — я вздохнул, — родители меня отгораживали от многого, это как я сейчас понимаю…
— Хорошо, — кивнула Лиля, — повезло… представляешь, шесть девчонок и всех зовут Лилиями? И соседи все сплошь Розы и Виолетты… только иногда на общих построениях пересекались с Лютиками, у мальчишек был свой корпус…
— Как вы пережили революцию? — спросил я.
— Тут нам повезло, — Лиля кивнула, — интернаты оказались на особом контроле у Хромова. Сначала нас перевели на нормальную программу и хорошо снабжали. По крайней мере, мы не голодали — что по тем временам уже было много, как ты понимаешь.
— Понимаю, — сухо бросил я.
— Потом искали родственников по базам ДНК. Очень многим повезло.
— Так ты нашла бабушку?
— Скорее, это она нашла меня, — улыбнулась Лиля, — всё это время, с момента гибели родителей, она обивала пороги… и вот: повезло.
— Здорово, — кивнул я, — ты… уже говорила ей?
— Ты о космической программе?
— Да.
— Говорила. Я давно ей об этом говорю, — Лиля улыбнулась, — она помогла мне поступить. Задействовала свои старые связи.
— Даже так?
— Ага.
Мы подошли к детской площадке, отделённой от набережной невысокой, пёстро выкрашенной оградкой. На ней резвились дети: шум, гам, крики, смех…
— Гордь… — она крепче сжала мою руку, — если нам обоим повезёт — у нас никогда детей не будет…
Ну да. Это одно из условий участия в космической программе. Но слово «никогда» в её контексте приобретает совершенно другой смысл, я уже думал об этом.
